Дагот Ур (akievgalgei) wrote,
Дагот Ур
akievgalgei

Category:

ПОХОРОНЫ ИНГУШЕЙ 19 в.(Похоронные ритуалы ингушей)


ПОХОРОНЫ ИНГУШЕЙ 19 в.
Чах Ахриев отмечал, что «ингуши до введения у них ислама имели о загробной жизни точно такие же понятия, как и о настоящей земной», т.е. они думали, что там, как и здесь, на Земле, человек подвержен житейским тревогам и заботам, также работает периодически, например, «осенью жнет по ночам солому на загоне своих родственников»120.

Е. Шиллинг писал, что ингуши хоронили покойников в склепах
«кашах», каждый большой «род» имел свою усыпальницу. На территории Ингушетии встречаются несколько видов склепов в виде:
«а) продолговатых домов с двускатным покрытием; б) четырехуголь-ных сооружений, увенчанных пирамидальной крышей; в) круглых ядрообразных построек»; усыпальницы были в несколько этажей. Умерших одевали в лучшие одежды, укладывали с ними предметы домашней утвари, которые, согласно поверьям, были необходимы им в новой жизни.
В период эпидемий и массового мора живые уходили в склепы
целыми семьями, взяв с собой предметы быта. В усыпальницах разрешалось хоронить только членов своего «рода», но ни в коем случае ни «чужеродца».

В некоторых усыпальницах имеются поминальные ка-
меры, куда могли прийти родственники или друзья умершего и поиграть с ним в необычную игру. Она заключалось в том, что на полу поминальной камеры расчерчивалась «фигура с делениями; игравшие бросали на манер костей коротенькие четырехгранные палочки с нарезками»121, если палочки укладывались в деления, то выигрывал гость, посетивший камеру, если не попадали, то покойник.
Ч. Ахриева, где сообщается, что на «похоронах возле могилы
клали три лепешки, чтобы покойник по дороге на тот свет не
нуждался в пище. Затем к могиле подводили коня, узду которого давали в руки покойнику. Далее коня трижды обводили вокруг могилы, отрезали у него правое ухо и бросали в могилу»122. На следующий день после похорон устраивались первые поминки со всевозможными угощениями, и считалось, что все съеденное «идет в пользу покойнику». Чтобы покойник на том свете смог встать с постели, устраивались
«постельные поминки».
Чтобы «облегчить» процесс «вставания покойника», в честь умершего устраивались скачки, стрельба в цель и джигитовка, писал Ч. Ахриев. За день до поминок к родственникам покойного должен явиться каждый, кто желает участвовать в скачках. Из всех приехавших с этой целью отбирают только 4 коней, и для них назначаются призы. Для этого участникам нужно отправиться в дальнее селение, причем в руках у них должны быть большие ветки, украшенные яблоками и орехами. После приезда в назначенное селение всадники одну ветку дарили хозяину дома, где останавливались на ночлег, а остальные уважаемым старикам. На следующее утро они должны были скакать к месту поминок. Победители получали призы от родственников покойного.
Еще до приезда всадников устраивалось состязание по стрельбе.
Победитель в этом соревновании получал козленка. Затем начиналось традиционное посвящение лошади покойному. Для этого старик брал в одну руку сосуд с пивом, а в другую — три лепешки и кусок баранины. К нему подводили лошадь, взявшую первый приз на скачках, которую он поил пивом. Хозяину лошади он отдавал лепешки и баранину, а затем объявлял, что эта лошадь с согласия владельца посвящается покойнику, который на том свете сможет ездить на ней, куда ему захочется. Остальных лошадей, участвовавших на скачках, посвящали таким же образом и «отдавали» предкам покойника, по выбору родственников. Заканчивались «постельные» поминки часовой джигитовкой 123, во время которой всадники держали в руках украшенные
фруктами и орехами ветки. По истечении двух лет после «постельных поминок» делались большие поминки, а еще через год вдова устраивала поминки в честь окончания траура. Примечательно, что даже
если она выходила повторно замуж, ее хоронили рядом с первым мужем.
Кроме перечисленных поминок, ежегодно после окончания
жатвы устраивался жатвенный ужин — марс-порр — «с соблюдением следующей церемонии: поставив возле очага кушанье, приготовленное для ужина, самая старшая женщина в семействе брала щипцы в руки и дотрагивалась ими до каждого кушанья, говоря: “Да будешь пищей такому-то покойнику”. Обойдя, таким образом, все яства, она
выливала из чашки, находившейся у нее в руках, брагу около очага; затем уже все члены семейства принимались за кушанья»124. Угощения для покойника «передавались» с молитвой: «Дай Бог, чтобы у них
(т.е. у умерших) урожай был хороший», — писал Е. Шиллинг125. По народным представлениям, разница между загробною и земною жизнью заключалась лишь в том, что, когда на Земле день, у покойников ночь и наоборот126.

КУЛЬТ МЕРТВЫХ ИНГУШЕЙ И ЧЕЧЕНЦЕВ из рассказов Жреца Ганажа

Заинтересовавшись при знакомстве по литературным источникам с бытом чеченцев, этого «любопытнейшего» из племен Кавказа, как выразился о них А. Берже17, религиозными воззрениями этого народа, я задумал собрать все, что до сих пор было напечатано по этому вопросу; сведения оказались весьма скудными; в бытность мою на Кавказе летом 1891 г. я совершил поездку к одной из ветвей чеченского племени, ингушам, а именно в Мецхальское общество, в селение Байни; тогда же удалось мне побывать на горе Мат-Хох, или Столовой горе, и присутствовать на религиозном празднестве ингушей, ежегодно происходящем на вершине этой горы18. Сведения, добытые в эту поездку путем наблюдения и расспросов сведущих людей, пролили значительный свет на скудные данные, добытые мною из печатных источников. Кавказские горцы давно уж привлекают внимание западноевропейских и русских ученых и местных исследователей. Однако до сих пор более или менее обстоятельно изучены лишь те черты народной жизни, которые легче поддаются наблюдениям: внутренний же мир горца, религиозный и нравственный склад его мировоззрения исследован лишь отчасти, причем имеющиеся в литературе сведения при всей своей скудости и неполноте рассеяны по страницам самых разнообразных изданий, столичных и местных, общих и специальных. Я уже имел возможность более или менее отчетливо, хотя далеко еще не полно, нарисовать картину религиозного быта чеченцев в домагометанскую и дохристианскую эпоху их жизни. Все это послужило содержанием моего реферата, читанного в 1891 г. на заседании Отдела этнографии Императорского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии в Москве.
Еще большая ценность и достоверность сообщенных для моей работы сведений – это то, что один из этих стариков не обыкновенный смертный, а человек, который в течение восьми лет был руководителем народа и хранителем его религиозных таинств в качестве жреца Мецхальского и Джераховского обществ ингушей. Его зовут Ганыж Абыевич Келигов-Фалханов: родился он в селе Байни Мецхальского общества. Никогда не был на войне и занимался хозяйством. Старшиной сельским не бывал, а от низших сельских должностей постоянно отказывался (квартального юрты-турк, всадника и пр.); ему эти должности не нравились из-за необходимости вмешиваться во всякие конфликтные ситуации. Он же предпочитал спокойный образ жизни. Уже пять лет, как он оставил свое родное гнездо – Байни – и живет теперь и Длинной долине близ Владикавказа у входа в Дарьяльское ущелье. Ему теперь шестьдесят с лишним лет; до выселения с гор восемь лет он был жрецом в трех обществах – Байни, Фелхали, Мецхали (и Джерах)22. Жрецом на Столовой горе Ганыж23 состоял приблизительно с 1879 по 1887 г. Старик еще бодрый, хороший работник, знаток народной устной словесности; понятно, лучше других знающих религиозные воззрения народа.

Другой старик, столетний Газбык Казиевич Хабиев-Буржаев, житель селения Арзи Мецхальского общества Сунженского отдела Терской области. Его биография также чрезвычайно интересна; жаль, что о ней мне приходится говорить здесь лишь то, что непосредственно касается настоящей работы. Если Ганыж – тип мирного ингуша, вполне соответствующего отправляемой им роли жреца, то Газбык – воин в полном смысле этого слова. С самого начала нынешнего столетия он верно служил русским в качестве добровольца и участвовал почти во всех походах их во время покорения Чечни и Дагестана; за храбрость получил две медали; женился, будучи 40 лет от роду; из двенадцати детей восемь умерло, а четверо живы и теперь; жена также умерла. Нужно удивляться бодрости старика: он еще не бросил заниматься хозяйством и может десятки верст пройти пешком; высокого роста и весит 4 пуда 14 фунтов; с любым из молодежи может поспорить в беге и работе. Но память у него ослабела, и от продолжительных расспросов он легко устает и засыпает.

При расспросах этих симпатичных стариков-ингушей, я старался выведать от них все, что они знали, и оставил их в покое лишь тогда, когда старики устали отвечать: такова участь исследователя, не имеющего возможности постоянно жить среди интересующего его народа, а принужденного пользоваться благоприятными обстоятельствами и записывать то, что можно, а не то, что хотелось бы.

Представления чеченцев

о загробном мире,

душе и духах

Задачи исследования религии вообще. – Характеристика быта чеченцев и страны их. – Значение природы в образовании религии вообще и другие элементы, влияющие на возникновение религии. – Загробное существование и состояние души после смерти; дальнейшее развитие идеи о загробном мире. – Ингушские склепы. – Похороны и поминки. – Природа души человека. – Идея о загробном возмездии. – Оборотни и колдуны. – Духи человека и природы. – Заключение.

На мой вопрос, где же находится тот свет и каково его отличие от настоящего, старик Ганыж сообщил два взгляда, существующие у ингушей рядом: «В старину одни старики говорили, – начал Ганыж, – что тот свет находится под землей, но более опытные старцы считают, что он на небе». Остановимся на первом веровании как более раннем[88] и более устойчивом в народе (в верованиях ингушей).

Тот свет находится под землею. Им управляет подземный бог Эштр, или Этер. Человек умирает тогда только, когда этот бог пожелает взять его к себе. Тот свет называется по-ингушски «Дэли-Аилли»[89], а этот свет – «Дэли-Малхли». Ингуши говорят: «В три года выстроенный Дэли-Малхли, в семь лет выстроенный Дэли-Аилли»*. Это поговорка, а потому можно ручаться за ее древность и точность передачи. Этот и тот свет построены Богом. Солнце днем освещает этот свет, а ночью – тот свет[90], а по другому варианту, солнце – светило этого света, а луна – того света или мертвых; от луны покойникам так же жарко, как нам от солнца. Хотя ингуши прямо и не говорят об этом, но, судя по тому, что в представлениях о загробном мире играет роль солнечный миф, можно почти безошибочно допустить, что тот свет находится там, где заходит солнце, т.е. на западе, – черта, опять-таки общая большинству первобытных религий[91]. Тот свет, как постоянное местопребывание людей, является более массивным; его Бог строит не три, а семь лет. Мертвецы на том свете ведут такую же жизнь, как на этом: те же симпатии, те же страсти, дружба, любовь и вражда, какие присущи им на этом свете, остаются и на том. Они живут так же отдельно, родами; всякий умерший отправляется к своим родственникам, умершим раньше. Характерная точка зрения на поминки сказывается в веровании ингушей, по которому поминки необходимо делать для того, чтобы мертвые хорошо приняли вновь умершего родственника.

Загробный мир ингуши не считают местом отдыха от земных трудов; покойники на том свете точно так же исполняют все работы, как и на этом свете, и притом одновременно с последними: когда кончают покос или жатву на этом свете, одновременно прекращаются работы и на том. Разница лишь в том, что покойники работают по ночам, когда солнце уходит из мира живых в страну умерших. По окончании жатвы ингуши устраивают марспорр, или жатвенный ужин, угощение для мертвых родственников, говоря: «Может быть, теперь и они окончили работы». Празднество это в честь умерших устраивается каждой семьей отдельно. Приготовляется брага, варят пиво, гонят араку, подают лучшие блюда: молоко, масло, сыр, мясное и т.д. Ингуши говорят, что пищу хозяин «передает» умершим родственникам. Эта передача пищи носит название «хето» и есть простая пересылка пищи, которую нужно отличать от жертвоприношений богам, которые имеют иной смысл и иначе называются у ингушей. Это есть именно тедам (текам) – жертвоприношение, о чем мы скажем позже.

Пересылка» пищи на тот свет сопровождается молитвой, которую обыкновенно читает хозяин дома, а если он не знает молитвы, то призывает для этого другого. Знающего человека. Нигде религиозные воззрения человека не сказываются так верно и полно, как в молитве, и мы из молитвы ингушей узнаем ценные сведения.

Я записал молитву со слов самого ингушского жреца Ганыжа и с удовольствием привожу здесь русский перевод молитвы, весьма близкий к оригиналу:

«Дай Бог, чтобы благочестивые умершие так же хорошо окончили свою работу, как окончили свою мы – живые; дай Бог, чтобы и урожай у них был хороший. От того, что мы передаем, пусть будет им такая польза, какая только желательна им. Дай Бог, чтобы присяжный брат, молочный брат и родственники, найденные чрез скот*, дай Бог, чтобы все эти люди и им подобные, которых покойники пожелают иметь на своем пиру, так скоро являлись к ним, как скоро является караул на тревогу. И пусть они пируют с нашими покойниками до тех пор, пока головы их не опьянеют от питья бокалов наших покойников, и животы не насытятся от пищи на пиру наших покойников. Кому они (покойники) желают дать, пусть для тех у них руки протянутся дальше, а если у них кто будет отнимать, тогда пусть у них хватит сил отстоять свое. Пусть зимой не замерзает пища у них, а летом не портится (точнее,плесенью не покрывается). Чего я сам не мог передать и чего хозяин не мог приготовить, то при свидетельстве Луны и Солнца мы поручаем Богу и божьему Эштру[94]: пусть они дополнят им это».

Кроме свидетельства немногих очевидцев, «побывавших на том свете», еще более могущественным средством поддержания веры в загробное существование служит у ингушей (и вообще у чеченцев) практиковавшееся до последних дней обыкновение спрашивать умирающих людей, особенно стариков, во время предсмертной агонии об умерших прежде родственниках. По народному верованию, в момент смерти, на рубеже между здешним и загробным миром, когда божий Эштр наполовину уже взял душу человека к себе, умирающий видит тот свет со всеми умершими до него. Этим пользовались окружающие и задавали ему вопросы вроде следующих: «Как живет такой-то покойник?» «В чем он нуждается?» и т.п. Если покойник не был похоронен надлежащим образом в усыпальнице эльгыц, то умирающий обыкновенно отвечал, что покойник бедствует без кровли. Если по покойнику не сделали поминок, то умирающий говорил, что тот не имеет пищи и живет подаяниями. Умирающему передавали также различные поручения на тот свет. Ганыж рассказывал мне такой случай. У постели умирающего сидит женщина и говорит: «Передай отцу, что сын у него плохой, промотал свое состояние, и мы бедствуем чрез это». «Хорошо, – отвечал умирающий, – туда-то я донесу вести от тебя, но кто тебе принесет ответ?» Выше мы уже видели, что в более ранние периоды ингуши допускали выходцев из загробного мира. В словах сострившего старика проглядывает опять черта, как будто присущая, действительно, верованиям ингушей: мертвые не могут являться на этот свет; это противоречит верованиям соседей их, осетин, и вообще мнениям, утвердившимся в науке, что умершие часто посещают живых и принимают участие в их жизни.
Самого большого внимания заслуживают описания Ахриева, Грабовского и Миллера; и из собственных моих расспросов и наблюдений я могу сообщить о похоронных обрядах чеченцев следующее. Прежде чеченцы хоронили своих мертвецов в разбросанных по всей горной Чечне склепах, называемых кашами (ед. ч. – каш)*. Это древнейший способ погребения, вполне согласный с описанными нами верованиями в загробное существование. Покойнику нужно запастись в этой жизни всем необходимым для будущей. Так, ему нужна пища, одежда, кров, жена, хозяйственные и иные предметы. Все это дается ему вдоволь частью при похоронах, частью во время поминок в течение всей остальной жизни его потомства. Склепы содержат в себе то, что дается покойнику при похоронах. Прежде всего, как мы видели, самый склеп является необходимым жилищем для мертвецов. Большею частью склепы бывают фамильные и потому они довольно вместите

Большею частью склепы бывают фамильные и потому они довольно вместительны. Оставить без склепа покойников – значит лишить их крова[96], а этого не допускает родственное чувство и опасение, что и все остальные после смерти тоже останутся без крова, так как рано или поздно всякому придется умереть. Таким образом, строя склеп умершим, живущие обеспечивают и собственные интересы.

Никак нельзя согласиться с М. Ковалевским, который видит в этих склепах заимствование из религии Авесты, или огнепоклонников, которая, как убедительно им доказано, была некогда распространена в Закавказье.Согласно с учением Авесты, похоронить Мертвых в землю означало осквернить землю тленными частями человека, его телом, в котором поселился бес по смерти человека, – говорит г-н Ковалевский, – и хоронили их, подобно хевсурам и другим последователям учения Зороастра, в склепах – над землею».О распространении на Северном Кавказе этого культа иранцев у Ковалевского не имеется никаких положительных данных, и сам он это отлично сознает, делая лишь одно предположение.

Это объяснение не вяжется с верованиями ингушей и противоречит той заботливости, которая видна по отношению к похороненным в склепах мертвецам со стороны живущих. Поэтому и еще по многим другим причинам видеть заимствование чеченцами своей религии от осетин или других иранцев, или последователей Зороастрова учения я не могу. Я не могу видеть в чеченских кашах что-либо другое, кроме проявления их народной религии

Перейдем к описанию этих кашей и содержимого в них. Усыпальницы, или каши, мне приходилось видеть около селения Фелхан Мецхальского общества в 1891 г.; в 1871 г. писал о них Ч. Ахриев, а в 1886 г. исследованы они во всей почти горной Чечне археологической экскурсией* во главе с профессором Миллером. Между кашами нужно различать наземные и подземные, или катакомбы. В Арзи, например, каши наземные: наземные каши каменные; они имеют то коническую форму, то вид русских изб; на пирамидальной крыше – коническая шишка. Эти усыпальницы разделены на два, три и более этажей; в нижний этаж ведет одно четырехугольное отверстие таких размеров, чтобы в него свободно можно было пронести покойников; оно заделывается неплотно прилегающей каменной плитой, придерживаемой перекладинкой. Во втором этаже – окно с севера; покойники лежат или на шиферных нарах по стенам внутри каша, или нагромождены друг на друга до самого потолка. Последний способ погребения практиковался в Фелхане и Арзи. В кашах лежат покойники разного пола и возраста; старики и дети, мужчины и женщины образуют одну массу, покрытую рассыпающимися от ветхости ситцевыми одеялами. Все покойники одеты в лучшее платье. Тут же вы видите детскую колыбельку, посуду, глиняные горшочки, железные дротики, железные стрелы с оперенными древками, ножи в деревянных ножнах, луки с тетивами из жил, кожаные колчаны, деревянные чашки для питья, серебряные бляхи, трехструнные балалайки пандыр – древнейший музыкальный инструмент ингушей**, деревянные башмаки, шашечные клинки и всевозможное оружие, ножницы для стрижки овец, простые ножницы, чевяки, ноговицы, пуговки металлические и т.д. – словом, все, что образует в совокупности хозяйственные и иные принадлежности людей в этой жизни, все предметы роскоши и необходимости; все вместе с их обладателями-хозяевами переносится в каш и вместе с ними переселяется в подземную обитель. В некоторых кашах находятся даже котлы и надочажпые цепи – признак переселения в каши всей семьи, так как если хоть один член семьи остается жив, котлы и цепи обязательно остаются в доме, перенесение их в капища означает прекращение жизни всей семьи. Предание, записанное и г-ном Ахриевым[100] в 1868 г., и неоднократно рассказанное мне в более подробной форме в 1891 ив 1892 гг. в бытность мою в горах, гласит, что некогда, лет 200 тому назад, среди ингушей свирепствовала чума, уничтожившая половину населения ингушей; так много людей умирало в это бедственное время, что не успевали хоронить, и несчастные ингуши в отчаянии, боясь остаться не похороненными, сами шли в свои фамильные склепы и иногда целою семьею, с грудными младенцами в люльках, умирали голодною смертью. Такие времена не забываются народом, и всякий ингуш расскажет вам подробности постигшего их бедствия. Одно перечисление вещей, находящихся в кашах, наводит на многие мысли о прошлой жизни чеченцев. Вполне понятны слова В. Миллера: «Судя по лукам, щитам и стрелам, время постройки кашей необходимо отнести к тому времени, когда огнестрельное оружие не было еще в повсеместном употреблении в Чечне. Очевидно, верование не допускало погребение трупов в земле

способ погребения, нежели принятый в наземных кашах. Впервые па подобные склепы указал Гюльденштедт (1770-1773). Подробное же описание сделано еще Шегреном (1846) и повторено с его слов Дубровиным, Селезневым[104] и др. Наконец, самое подробное описание мы находим у Головинского[105]. Я также записал предание об этом склепе. Как во времена Гюльденштедта, так равно и теперь эта могила считается священной и пользуется уважением со стороны ингушей. Вот описание одного из таких склепов, находящегося возле Назрани

«В памятнике этом, снаружи совершенно обвалившемся, проделано небольшое квадратное отверстие, обращенное на восток и служащее для входа. Между этим отверстием и другим, ведущим в самый склеп, находится небольшое пустое пространство в виде преддверья. Над вторым отверстием на камне вырезаны три надписи по-арабски: 1) «Имазис-Солтания», 2) «Бек-Султан Худдадов» и 3) «Здесь прахи покойников, и нет между ними ни света, ни влаги». Внутренности склепа круглая в виде цилиндра; стены и купол сложены очень искусно из тесаного камня. Посредине земляного пола находится круглое отверстие, в которое может свободно пройти человек и которое ведет в подземелье с деревянным полом, имеющим полукруглую форму. Тут лежат трупы одной женщины и трех мужчин, все темно-коричневого цвета и высохшие, как мумии. По бокам трупов разбросаны кости зайцев и скелет собаки. Под деревянным полом сложена груда человеческих костей, между которыми виднеются куски полуистлевшей персидской или индейской парчи, с изображением людей и пальм. Во время засухи ингуши собираются около этого памятника и молят о дожде», – так описывает этот склеп г-н Головинский. К этому следует прибавить, что эта могила (по моим расспросам) приписывается преданием народу нарт, жившему на этом месте 2000 лет тому назад.

Возле аула Мохде в подземных могильниках (длиною 1? – 2 сажени, шириною 2-3 аршина, высотою – 1 сажень) найдены: костяки, деревянные чашки и кубки, глиняные чашки и кувшины, железные ножи и железные ножницы для стрижки овец, железные наконечники от дротиков и стрел, деревянные гребни и балалайки, железные крючки, деревянные колодки для чистки ремней, серебряные вызолоченные пуговицы, серебряные серьги изящной работы, бронзовые нагрудные бляхи в виде колес и колец от женских костюмов, бусы стеклянные, бусы с глазками из пасты, железные шестоперы и т.д. Здания искусно выстроены[107]. Встречаются также каменные ящики, где похоронены по одному костяку; в головах у них глиняный сосуд; этот способ погребения, практиковавшийся чеченцами, вероятно, сменил собою погребение в наземных кашах.

Подземные могилы с признаками сожжения трупов могли принадлежать и не чеченцам, а какому-либо другому народу, жившему в горах раньше или пришедшему позже них; по крайней мере, местные предания приписывают их другому народу (тинды, мида, джай и др.), да и способ погребения в них не находит себе полного объяснения в мифологии чеченцев, за исключением могил, открытых Миллером, которые имеют большое сходство по способу погребения с кашами и не противоречат верованиям чеченцев. Но здесь прекращается область точного знания и дается простор догадкам и гипотезам. Одно несомненно, что люди, строившие эти склепы, проникнуты были глубокой верой в загробное существование. И, судя по предметам, в них погребенным, думали, что эти предметы нужны для умерших на том свете. Здесь мы возвращаемся к развитой нами теории о загробном существовании у чеченцев, теории, уподобляющей тот свет этому, согласной во всем с известными нам религиозными представлениями чеченцев.

Интересен обычай, записанный графом Потоцким в начале текущего столетия. Когда у ингуша умирал сын, к нему являлся кто-нибудь из единомышленников, у которого в том же году умерла дочь. «Сын твой, – говорил пришедший, – может нуждаться на том свете в жене. Я отдаю ему руку своей дочери». Обычай не допускал отказа от подобного предложения и требовал уплаты калыма, как и за живую невесту, столько-то коров, хотя и в меньшем размере[113]. Ясно, что в прежние времена ингуши могли хоронить и жен с мужьями. Ясно и то, что установить точно эпоху такого перехода невозможно; можно лишь с достоверностью утверждать, что обычай непосредственного погребения всего, что нужно покойному, существовал в период устройства кашей и прекратился в период погребения в земле. Ясно и то, почему теперь ингуши не хоронят умерших в кашах: а именно вследствие указанного переворота в верованиях ингушей. Как совершился этот переворот, т.е. под влиянием каких причин человек перешел от непосредственного соблюдения обычая к его символизации, этот вопрос не поддается точному разрешению и относится скорее к области психологии человека. В данном случае в жизни ингушей произошло то же, что и у других народов, как например, у китайцев, которые от действительного сжигания вещей и погребения жен с мужьями перешли к сжиганию бумажных моделей их[114].
Вера в такое загробное существование, естественно, предполагает, что покойники сохраняют к живым земное чувство дружбы и вражды. По верованиям всех народов, у которых сохранились подобные представления о загробной жизни, покойники считаются существами могущественными. Мало-помалу люди им начинают приписывать свойства божества; ближайшее родство с ними забывается, и им поклоняются, просят их милости, умоляют не причинять им зла, взамен чего приносят им жертвы и т.д. Точно такой же процесс произошел и в развитии религиозного сознания чеченцев. От простого приношения пищи умершим они вскоре перешли к жертвоприношениям обоготворенным предкам, и в следующем поколении их мы застаем у них вполне развитый культ предков-героев и остатки от прообраза его – почитание умерших ближайших родственников.

Из изложенного выше очевидно, что ингуши уважали своих ближайших предков, не жалели для них ни жизни людей, ни средств; причиною к тому были, с одной стороны, родственное чувство любви, жалость к нуждающимся родным, так настойчиво отрицаемое приверженцами идеи страха, как побуждения к поклонению предкам, а с другой – забота чеченца о самом себе, так как вскоре и сам он будет нуждаться в приношениях со стороны живых, и его могут не принять умершие до него, если он не выполнит по отношению к ним своего долга.

Переход от такого чувства опасения к чувству страха наказания со стороны могущественных предков, несомненно, совершился позднее, а именно, когда чеченец стал обоготворять их и приписывать им могущество. Чеченцы, действительно, дошли и до этого периода в развитии своем и даже перешли его; культ народных героев, носящий совершенно такой же характер, как культ ближайших родственников, почти успел вытеснить последний; как мы увидим дальше, эти народные деятели незаметно и сами стали переходить в богов, о которых народ не имеет даже никаких представлений, кроме слепой веры в их могущество. Неудивительно после всего сказанного, если мы находим у чеченцев слаборазвитым, отживающим или совершенно отжившим культ ближайших предков; согласно тому и сведения, имеющиеся у нас об этом культе крайне скудны.

Остатки этого культа лучше всего проявляются в почитании некоторых могил всем обществом ингушей, какова, например, могила Бораган-каш, около Назрани, которому ингуши молятся, прося дождя во время засухи и т.п. случаях. Культ ближайших предков проявляется, между прочим, в обычае ингушей не произносить ложную клятву[116] возле могил своих предков, из уважения к ним, доходящего до благоговения[117]. Когда перестали строить каши, ингуши все же старались как-нибудь увековечить память умерших и где-либо на видном месте, обыкновенно на возвышении у дороги, воздвигали в честь их каменные столбы, могильники и т.
Дальнейшим развитием представления о загробном мире у чеченцев является перенесение местопребывания душ на небо»

«Более опытные старики говорят, что тот свет находится на небе», – рассказывает Ганыж. На небо ведет лестница, по которой восходят души мертвецов. На небе, куда они поднимаются, есть деревянные скелеты, приготовленные Богом заранее для каждой души. При приближении чьей-либо смерти его скелет на небе начинает качаться, и на нем вес больше и больше нарастает мясо; как только умирает человек, душа его немедленно направляется по лестнице на небо в свой готовый скелет, покрывшийся мясом. Образ мертвеца не похож на земной образ человека, а есть олицетворение его деяний[127]. Для хорошего, добродетельного человека Бог готовит красивый, хороший скелет, а для дурного человека и скелет дурной: кривой, косой, горбатый, согнувшийся на бок и т.д.[128] Когда душа войдет в скелет, то она останется такою, каким человек будет при воскресении мертвых, когда мертвые и живые соединятся и будут жить опять на земле. Здесь влияние христианства и мусульманства еще сильнее: сквозь фантастическую картину, нарисованную воображением ингуша, проскальзывает основной догмат мусульманства – воскресение мертвых. Несомненно, это картина неполная, и новые расспросы могли бы ее расширить; тем не менее она характеризует позднейшие верования чеченцев. Влияние христианства ни сказалось в верованиях чеченцев еще в том, что, по словам г-на Лаудаева, чеченцы веровали: одушевленные и неодушевленные предметы будут одинаково страдать в будущей жизни за свои грехи. Горы, покрытые снегом, страдают в этой жизни, чтобы в будущей блаженствовать[129]. Позже к верованию чеченцев присоединяется и понятие о рае и аде, в котором христианский и магометанский элементы смешаны. Рай у них называется агарет, добрые в нем будут наслаждаться; враги будут прислуживать им. Убитый пользуется завидным правом выбирать кого-либо из родственников в товарищи себе в рай, и потому об убитом родственники не плачут, а радуются. Ад по-ингушски – джиоджахет (от грузинского джожохети); с ним связано совершенно чуждое естественной религии чеченцев представление об огненном озере, где грешники подвержены мукам. У плоскостных чеченцев ад называется также елсаманье (рядом с мусульманским джеханнам). Для героев на том свете назначено было особое местопребывание.

Чтобы закончить описание загробной жизни у чеченцев, обращу еще внимание на следующий факт. Ганыж говорил мне, что в старину вместо арабской молитвы «ясын», которую читают перед смертью человека, говорили обыкновенно следующее:

«Да будешь ты[130] вместе с Дяла-Нарти (с божьими нартами), с нарт-орштхойцами, с Дяла-Бори, Бори-Бота; с Дяла-Бораган, с Бороган-Бексулта, вместе с орштхойцем Сеска-Солса и выше Батыга-Ширтга!»
Subscribe

  • ПИТаНИЕ

    ПЕЙ-ЕШ-СОСИ-УЖИН-ВЕЧЕР-ОБЕД-ХРАНИ-ХЛЕБ-МУКА РУССКОЕ ПИТЬ=ЕСТЬ Ингуш.язык баа: биа, буъ, биаьб, баар,биар,буар| кушать |в классе «б»| Ингуш.язык…

  • ЛОРИЙ ДАРБАНЧЕ

    Народная медицина ингушей представляет собой неотъемлемую часть этнической культуры и основана на многовековом народном опыте. На протяжении…

  • БАРСУК

    Из тюркск.; ср. казахск., балкарск., карач. borsuk, тат. bursyk, barsyk, чагат. bursuk Ингуш.язык борцакх: барсук борцакха: барсучий борцакхий…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments