March 27th, 2014

СМЕРТЬ МЕРТВЫХ

ингуш. кхокогге(3ноги)

ИНГУШСКИЙ ЯЗЫК: СМЕРТЬ, МЕРТВЫЕ, УМЕРЕТЬ
ВАН, ВАНУВ, ВАНА, ВАННАР, ВАЛ, ВАЛАРГ, ВАЛАРА, ЛЕГ, ЛЕШ, ЛЕГЬЯЙ, ЛЕГВИ, ЕЛ, ЕЛА, ЕЛАРГ, БАЛАРГ, ДАЛАРГ "умирать"
смертельно нареч. *лергволаш
смертельный прил. *лергвола
бессмертный лерг доаца "без уха"
смертный прил. *валара
смерть сущ. *валар
умереть глаг. *дала
умерший прил. *венна
умершая ен, енна
умершие бенна
умирающий прил. *леш вола
труп сущ. *дакъа (человека) *енна хIама (животного)
умирает лежлат
УБИТЬ: ингуш.яз. ДЕ, ВИЙ, БИЙ, БУ, ИИЙ, ДИЙ, ВОАВИЙ, БОАБИЙ, ДОАДИЙ, ЮЖЛАТ, ЛЕГВИЙ
убийство сущ. *дер, вийр, бийр, йир
убийца сущ. *вийнар *саг вина
убитый прил. *дийна
чувашски вeлерме "убивать" / ингушский язык валарам "умирает" вилар "смеется"
якутски елер "убивать"/ ингушский язык елер "умирает жен. рода"
На латыне Убить «boves»/ ингушский язык бу "убить" боу-из "убивает его"
по голандски "doodgaan"умереть"/ ингушский язык доади "убивать" дий "убить"/ дала "умереть"
Енисейский-Кетский язык эй, ей "убивать"/ ингушский язык юй, яй "убивать жен. рода"
старорус. яз .Вои "воины" / ингусшкий язык Воави-ди "убивать"(рус.яз. воевать)/ русский война / ингуш. Вой "убивает" Войена "убивает приходя"
Чукотский язык вайн’ык "умирать"/ ингушский язык Ван, Вана, Ванув, Вайна "умер"
С-юкагирский язык йоулоиим "убивать"/ ингушский язык Йолу, Елу, Ел "умирать"
Коми-пермяцкий язык вийны "убить"/ ингушский язык убийца сущ. *вийнар *саг вина/ вийна "убил"
Немецкий язык ermorden "убить"/ ингушский язык Морда, Мордала, Морден "гнить"
Эстонский язык murdma "убить"/ ингушский язык Морда, Мурдам "гниет"
Баскский язык hil "убить"/ ингушский язык Хела "чахнуть" ингушский Бог Хела, Эл "мир мертвых"
Английский язык die "умереть"/ ингушский язык дий "убить" / доадий "убить"/ дала "умереть"
Казахский язык оьлу "умереть"/ ингушский язык елу "умирает жен. рода"
Карачаевро-балкарский язык ёлюрге "умереть"/ ингушский язык еларга "умерает" жен. рода
Литовский язык mirti "умереть"/ ингушский язык Морд-ди "гнить" инг.яз. Мер "нос" Мери-ти "мост на носом"/ Мар "муж"
Крымскотатарский язык ölü "мертвый"/ ингушский язык Йола "умирает" жен. рода, Ел "умирает" Ений "умерла"/ ушла, потерялас, пришла, перешла.
Латынь mortuus "мертвый"/ ингушский язык морда "гнить"
Португальский язык morto "мертвый"
Французский язык mort "мертвый"
ШВедский язык död мертвый"/ ингушский язык доадий "убитый"
Эстонский язык elutu "мертвый"/ ингушский язык Елат "умерла", тут-стоит, хлеб, зерно, бог охоты. Е-лат это земля.
Английский язык murder "убийсво"/ ингушский язык мурдер "гнить"
Немецкий язык Mord "убийство"
Суахили uuaji "убийсво"/ ингушский язык Южа "убивая" жен. рода"/ падая жен.рода
Язык Викингов Val "убитый" Vallgala "дворец павших"/ ингушский язык Вал "мертвые" Вал-г1ала "город, башня мертвых"/ инг.яз. Валкирий "девы мертвых" инг.яз.Вий-кинг "Сыны Смерти"
Голландский язык kadaver/lijk "труп"/ ингушский язык Къада-вар "уставший", слабее-сделавшийся"/ лежг "умирает"
Латынь  cadaver "труп"
Немецкий язык Leiche "труп"/ ингушский язык Леш "умирает" Ал, Ул, Ула, Улаш "лежит"
Сербский язык  леш "труп"/ ингушский язык леш "умирает"
Японский язык sitai "труп"/ ингушский язык Сатай "изкривился" Са-тай "душа-свет-угол над" Ийсса-та "девять душ над мостом, мостом"
Ингушские ритуалы: Культ Мертвых

ЕЛ-ДА
Элда, Этер, Ешпор, Эштр (ингуш., «хозяин Эла»), в мифологии ингушей и чеченцев бог, владыка подземного мира мёртвых - Эл. Он мудр, обладает даром провидения. От удара его посоха дрожит весь мир. Сидя на высоком троне из человеческих костей в башне, вершит суд над душами усопших: в соответствии с поступками, совершёнными ими при жизни

Тот свет находится под землею. Им управляет подземный бог Эштр, или Этер. Человек умирает тогда только, когда этот бог пожелает взять его к себе. Тот свет называется по-ингушски «Дэли-Аилли»[89], а этот свет - «Дэли-Малхли». Ингуши говорят: «В три года выстроенный Дэли-Малхли, в семь лет выстроенный Дэли-Аилли»*. Это поговорка, а потому можно ручаться за ее древность и точность передачи. Этот и тот свет построены Богом. Солнце днем освещает этот свет, а ночью - тот свет[90], а по другому варианту, солнце - светило этого света, а луна - того света или мертвых; от луны покойникам так же жарко, как нам от солнца. Хотя ингуши прямо и не говорят об этом, но, судя по тому, что в представлениях о загробном мире играет роль солнечный миф, можно почти безошибочно допустить, что тот свет находится там, где заходит солнце, т.е. на западе, - черта, опять-таки общая большинству первобытных религий[91]. Тот свет, как постоянное местопребывание людей, является более массивным; его Бог строит не три, а семь лет. Мертвецы на том свете ведут такую же жизнь, как на этом: те же симпатии, те же страсти, дружба, любовь и вражда, какие присущи им на этом свете, остаются и на том. Они живут так же отдельно, родами; всякий умерший отправляется к своим родственникам, умершим раньше. Характерная точка зрения на поминки сказывается в веровании ингушей, по которому поминки необходимо делать для того, чтобы мертвые хорошо приняли вновь умершего родственника.

Если бы можно было обобщить путем сравнений первый мотив приношения даров покойникам, то упрек первобытных религий в эгоистическом характере их, делаемый им учеными, был бы значительно лишен прочной почвы, и можно было бы установить как одну из основ почитания умерших - нравственное побуждение, а вместе с тем можно было бы сказать, что хотя у тех народов, у которых мы находим почитание умерших, религия с самого начала связана с нравственностью. Пока это можно сказать лишь про ингушей, и мы не имеем права делать обобщения на этом основании.
Загробный мир ингуши не считают местом отдыха от земных трудов; покойники на том свете точно так же исполняют все работы, как и на этом свете, и притом одновременно с последними: когда кончают покос или жатву на этом свете, одновременно прекращаются работы и на том. Разница лишь в том, что покойники работают по ночам, когда солнце уходит из мира живых в страну умерших. По окончании жатвы ингуши устраивают марспорр, или жатвенный ужин, угощение для мертвых родственников, говоря: «Может быть, теперь и они окончили работы». Празднество это в честь умерших устраивается каждой семьей отдельно. Приготовляется брага, варят пиво, гонят араку, подают лучшие блюда: молоко, масло, сыр, мясное и т.д. Ингуши говорят, что пищу хозяин «передает» умершим родственникам. Эта передача пищи носит название «хето» и есть простая пересылка пищи, которую нужно отличать от жертвоприношений богам, которые имеют иной смысл и иначе называются у ингушей. Это есть именно тедам (текам) - жертвоприношение, о чем мы скажем позже.
Пересылка» пищи на тот свет сопровождается молитвой, которую обыкновенно читает хозяин дома, а если он не знает молитвы, то призывает для этого другого. Знающего человека. Нигде религиозные воззрения человека не сказываются так верно и полно, как в молитве, и мы из молитвы ингушей узнаем ценные сведения.
Я записал молитву со слов самого ингушского жреца Ганыжа и с удовольствием привожу здесь русский перевод молитвы, весьма близкий к оригиналу:
«Дай Бог, чтобы благочестивые умершие так же хорошо окончили свою работу, как окончили свою мы - живые; дай Бог, чтобы и урожай у них был хороший. От того, что мы передаем, пусть будет им такая польза, какая только желательна им. Дай Бог, чтобы присяжный брат, молочный брат и родственники, найденные чрез скот*, дай Бог, чтобы все эти люди и им подобные, которых покойники пожелают иметь на своем пиру, так скоро являлись к ним, как скоро является караул на тревогу. И пусть они пируют с нашими покойниками до тех пор, пока головы их не опьянеют от питья бокалов наших покойников, и животы не насытятся от пищи на пиру наших покойников. Кому они (покойники) желают дать, пусть для тех у них руки протянутся дальше, а если у них кто будет отнимать, тогда пусть у них хватит сил отстоять свое. Пусть зимой не замерзает пища у них, а летом не портится (точнее, плесенью не покрывается). Чего я сам не мог передать и чего хозяин не мог приготовить, то при свидетельстве Луны и Солнца мы поручаем Богу и божьему Эштру[94]: пусть они дополнят им это».

Кроме свидетельства немногих очевидцев, «побывавших на том свете», еще более могущественным средством поддержания веры в загробное существование служит у ингушей (и вообще у чеченцев) практиковавшееся до последних дней обыкновение спрашивать умирающих людей, особенно стариков, во время предсмертной агонии об умерших прежде родственниках. По народному верованию, в момент смерти, на рубеже между здешним и загробным миром, когда божий Эштр наполовину уже взял душу человека к себе, умирающий видит тот свет со всеми умершими до него. Этим пользовались окружающие и задавали ему вопросы вроде следующих: «Как живет такой-то покойник?» «В чем он нуждается?» и т.п. Если покойник не был похоронен надлежащим образом в усыпальнице эльгыц, то умирающий обыкновенно отвечал, что покойник бедствует без кровли. Если по покойнику не сделали поминок, то умирающий говорил, что тот не имеет пищи и живет подаяниями. Умирающему передавали также различные поручения на тот свет. Ганыж рассказывал мне такой случай. У постели умирающего сидит женщина и говорит: «Передай отцу, что сын у него плохой, промотал свое состояние, и мы бедствуем чрез это». «Хорошо, - отвечал умирающий, - туда-то я донесу вести от тебя, но кто тебе принесет ответ?» Выше мы уже видели, что в более ранние периоды ингуши допускали выходцев из загробного мира. В словах сострившего старика проглядывает опять черта, как будто присущая, действительно, верованиям ингушей: мертвые не могут являться на этот свет; это противоречит верованиям соседей их, осетин, и вообще мнениям, утвердившимся в науке, что умершие часто посещают живых и принимают участие в их жизни.

Вообще, из приведенного описания поминок у ингушей[112] видно, что они непосредственно принимают и следуют за развиваемой нами теорией загробного существования, и кроме интереса непосредственного - для пополнения картины загробного существования - эти обряды имеют еще и тот интерес, что по ним можно наблюдать, как с течением времени первоначальные обряды изменяются, хотя верования, их порождающие, еще остаются те же самые. Несомненно, что и здесь, в этих поминках, кроется глубокая вера в то, что покойники на том свете продолжают жить земною жизнью и питаются, и одеваются тем, что перешлют им живущие с этого света. Но в то время, когда способом передачи предметов в загробный мир было прежде устройство кашей - жилищ для умерших - и снесение в них всех предметов, нужных для человека в земной жизни, теперь в мысли ингуша произошел переворот, дальнейший шаг развития, и он решил, что нет надобности сносить в могилу вещи, можно раздать их живущим с известным обрядом посвящения, они все равно одинаково дойдут по назначению; что нет надобности убивать коня или жену покойника и хоронить их вместе с ним; нет нужды даже отрезать им уши и бросать в могилу; незачем отрезать и косу у его жены. При умелом посвящении все это без того будет принадлежать покойнику.
Интересен обычай, записанный графом Потоцким в начале текущего столетия. Когда у ингуша умирал сын, к нему являлся кто-нибудь из единомышленников, у которого в том же году умерла дочь. «Сын твой, - говорил пришедший, - может нуждаться на том свете в жене. Я отдаю ему руку своей дочери». Обычай не допускал отказа от подобного предложения и требовал уплаты калыма, как и за живую невесту, столько-то коров, хотя и в меньшем размере[113]. Ясно, что в прежние времена ингуши могли хоронить и жен с мужьями. Ясно и то, что установить точно эпоху такого перехода невозможно; можно лишь с достоверностью утверждать, что обычай непосредственного погребения всего, что нужно покойному, существовал в период устройства кашей и прекратился в период погребения в земле. Ясно и то, почему теперь ингуши не хоронят умерших в кашах: а именно вследствие указанного переворота в верованиях ингушей. Как совершился этот переворот, т.е. под влиянием каких причин человек перешел от непосредственного соблюдения обычая к его символизации, этот вопрос не поддается точному разрешению и относится скорее к области психологии человека. В данном случае в жизни ингушей произошло то же, что и у других народов, как например, у китайцев, которые от действительного сжигания вещей и погребения жен с мужьями перешли к сжиганию бумажных моделей их[114].

Из изложенного выше очевидно, что ингуши уважали своих ближайших предков, не жалели для них ни жизни людей, ни средств; причиною к тому были, с одной стороны, родственное чувство любви, жалость к нуждающимся родным, так настойчиво отрицаемое приверженцами идеи страха, как побуждения к поклонению предкам, а с другой - забота чеченца о самом себе, так как вскоре и сам он будет нуждаться в приношениях со стороны живых, и его могут не принять умершие до него, если он не выполнит по отношению к ним своего долга.
Переход от такого чувства опасения к чувству страха наказания со стороны могущественных предков, несомненно, совершился позднее, а именно, когда чеченец стал обоготворять их и приписывать им могущество.

Был среди ингушей некий лекарь Кой Точиев, который на этом свете за лечение брал от людей то, что ему следовало и что не следовало. Этот человек на том свете сидит под скалою и варит одну воду; ни есть, ни нить, кроме воды, у него нет ничего. Принявший ложную присягу сидит по пояс в грязи; на том свете ему нет счастья. Одна женщина, хозяйка мельницы, не довольствовалась тою долею муки, которую давали ей за помол, и тайком отсыпала себе чужую муку. За это она четыре-пять дней перед смертью сильно мучилась; она жаловалась, что ее не пускает на тот свет бог Эштр. Родные ее раздали пять мер хлеба бедным, а Эштру принесли в жертву белого барана, и она только после этого умерла.

В подтверждение сказанного ингуш ссылается на свидетельство самих умирающих, как это мы видели только что на примере; но лучшим доказательством истинности этих верований служили у него и прежде и теперь свидетельства живых людей, посетивших тот свет. Вот что говорится в рассказе об одном из таких избранных людей.
Один человек вышел из дому, поклявшись так: «Клянусь создавшим меня Богом, я не вернусь домой, если не убью своего врага (такого-то) в течение одного дня». В поисках прошел весь день, а когда солнце стало заходить, то он сильно перепугался, так как не нашел своего врага. Ангел Божий, находившийся недалеко от него, увидел его и спросил: «Зачем ты так испугался? Я не видел еще ни одного человека или зверя, который был бы так перепутан, как ты». Человек ответил: «Как же мне не пугаться. Я поклялся убить человека, которого я ненавижу, и не могу найти его», Ангел указал на молившегося тут же человека и сказал: «Вот он! Отчего же ты не убиваешь его?»[120]. «Пусть моя клятва не пропадет даром!» - воскликнул человек и разрубил молившегося пополам шашкою. Из верхней части тела убитого тотчас же образовался кабан, а из нижней части (ниже поясницы) - свинья, и оба они побежали в лес друг за другом. Убивший человек был изумлен этим происшествием и снова сильно испугался. «Ты не бойся, - сказал ему ангел. - Теперь мне некогда объяснять тебе случившееся; завтра пойди в (такую-то) пещеру, и там скажут тебе». На следующий день он отправился в указанную пещеру. В ней сначала было темно, но потом стало светлее; в конце ее он увидел мужа и жену, тут же поблизости была привязана за дверями черная сука. Он поздоровался с хозяевами. «Что же ты сидишь и не угощаешь гостя?» - обратился муж к жене. Но на блюде у них не было ничего. «Я слушала, что вы говорите», - ответила жена и, открыв двери, достала баранью голову и грудь[121] на блюде. Когда муж и гость наелись досыта, она накормила суку, а после уже суки поела сама. Несмотря на все это, блюдо ничуть не истощилось. «О Боже, какое великое чудо!» - воскликнул гость. «Чему ты удивляешься? Ты знаешь ли, где ты теперь находишься?» - «Не знаю, где я нахожусь; но мне сказали вчера, чтобы я пришел сюда и узнал здесь, как из человека сделались кабан и свинья». Хозяин сказал: «Когда муж знает, что его жена спит с другим человеком и ничего не говорит и не делает, то по смерти Бог обращает его в кабана и свинью. А это, что ты видишь теперь здесь, мне Бог дал в участь в Илли, т.е. в загробной жизни»[122]. «Хорошо, если Бог тебе дал такую участь в Илли. Но что это значит: сука стоит за дверями?» Хозяин ответил: «Это моя мать, родившая меня». «Хорошо, а что это за чудо: мы с тобою поели, сука поела, жена посла, а блюдо не уменьшилось?» Хозяин ответил: «Когда я был еще на Дэла-Малхли* у нас была баранта**. Раз я пошел стричь баранту и одного барана взял домой, чтобы из курпея сделать себе папаху. Привел я этого барашка домой, зарезал его; жена стала варить мясо, и когда она начала делать галушки, то пришла незнакомая женщина и попросила одолжить ей котел. Жена ни слова не говоря, сняла с цепи котел и отдала ей. И я не спросил, кто это был, и жена ничего не сказала. За такой поступок Бог и сделал нашего барана неистощимым. Мать же моя была скряга, и се Бог превратил в суку[123]; чтобы она не кусалась, мы привязали ее на цепь». «В старые времена говорили, - прибавляет Ганыж, - если кто врет, то дай Бог, чтобы этот человек стал на том свете сукой, которая стояла бы там, привязанной к цепи!»