June 10th, 2013

ингушская книга Кодзоевых "Патерик Печеорский" 1661 года

ДАРСТВЕННАЯ

В Советский фонд культуры от ингушского народа

Просим принять от нас в дар старинную славянскую книгу "Патерик Печеорский" 1661 года издания, которая бесспорно является ценным памятником славянской культуры, а для ингушского народа уникальным памятником - одним из свидетельств, пришедшим из времени борьбы трех религий: язычества, христианства и мусульманства. В древности наш народ был язычником. В VIII веке начинается проникновение христианства со стороны Грузии и затем России. В XVIII веке освободительная Имамская война принесла ингушам со стороны Дагестана мусульманство, и ингуши, солидарные в освободительной борьбе горцев, в XIX веке окончательно перешли в мусульманство.

История этой книги известна в народе так: основоположником ингушского села Базоркино, или Мочко-Юрт, был Базоркин Мочко. Он был еще христианином, учился в Тбилиси в духовной семинарии и, по всей вероятности, оттуда привез эту книгу. От него она попала в тейп Кодзоевых, которые и сохранили ее по сей день, несмотря ни на какие выпавшие на их долю испытания.

Стоит сказать о судьбе могилы Мочко Базоркина. Он был вместе с женой похоронен в гробу и положен в склеп в своем дворе. После депортации ингушей 23 февраля 1944 года село Базоркино было переименовано в осетинское село Чермен. Склеп Мочко вскрыт, гробы Мочко и его жены взломаны, останки Мочко и его жены политы бензином и сожжены. Затем трактором могила была разровнена - чтобы и следа от ингушей на их земле не осталось.

Книга же "Патерик Печеорский" с семьей Кодзоевых ушла в выселение. Там от всей семьи остался один Иса, сын Аюпа Кодзоева. Иса одного за другим похоронил девять членов своей семьи. Умирая от голода, Кодзоевы обменяли на хлеб застежку от этой книги, но саму книгу продать отказались, считая ее национальной реликвией, хранительницей народа. Иса сберег ее и привез назад, на родину, в Ингушетию...

В Фонде культуры СССР пока никаких ценностей нашего народа нет, и на сходе мы, с разрешения Исы Кодзоева, в надежде на полное восстановление Ингушской автономии решили подарить Советскому фонду культуры частицу своей нелегкой истории, памятник духовности нашего народа.

Александр НЕКРИЧ. Наказанные народы.

Историческа справка


...Владикавказ был основан на правом берегу Терека на месте трех ингушских аулов, из которых наиболее крупным был аул Заур. Осетины же жили на левом берегу. В конце XVIII века русские военные власти для увеличения гарнизона Владикавказа привлекли туда осетин, живших в горах. В начале XIX века была восстановлена крепость у входа в Дарьяльское ущелье, и осетины возвратились на свои старые места. Позднее их выселили, и они обосновались неподалеку от Владикавказа в Ольгинской. В период советской власти Владикавказ стал центром Горской республики. В конце 1928 года Сталин предложил присоединить Ингушскую область к Осетии, но ингушам удалось доказать нецелесообразность этого. В 1932 г. город был передан Осетии. Половина ингушей проживала в селении Ангушт в 8 км от города.

...Возвратившиеся из депортации ингуши выразили готовность откупить принадлежавшие им до их выселения дома у новых владельцев. После выселения чеченцев и ингушей их дома, кроме находившихся в горных аулах, которые были взорваны или разрушены, стали предметом спекуляции и успели переменить 15- 20 владельцев. Но осетинские власти предложили местному населению ингушам домов не продавать. По отношению к ингушам применялась дискриминация при приеме на работу, в учебные заведения. Но ничто не смогло сломить их решимости поселиться на прежнем месте...

Дальнейший ход событий показал, что присоединение Пригородного района к Северной Осетии было ошибкой, источником непрекращающегося и по сей день недовольства ингушей...

Александр НЕКРИЧ. Наказанные народы.

Нью-Йорк: Изд-во "Хроника", 1978 г.

За то, что мы ингуши и чеченцы, - . - Не имеете, говорят, права жить на земле...

Орден

Ахмет ВЕДЗИЖЕВ

Все в этот день было празднично и необычно: большой зал, множество людей, статная фигура генерала в президиуме и четко прозвучавшие в торжественной тишине слова указа "За образцовое выполнение боевого задания наградить орденом..." И имя Мухарбека. Затем Мухарбек, все еще не очнувшись от волнения, стоял в просторном кабинете генерала. Тот понимающе глянул на смятенное лицо Мухарбека и тяжело опустился на диван.

- Садись, солдат, рядком, да поговорим ладком. Рассказывай, как жизнь, как работа?

Давно никто не называл Мухарбека солдатом. И все в нем рванулось к тому душевному и мудрому, что он прочел в добрых, по-стариковски сощуренных глазах. Генерал положил ему на плечо сухую, в синих прожилках руку:

- Крепкий ты человек и хороший солдат. Потому что знаю - нелегкой была дорога, по которой ты с фронта возвращался домой.

- Ох нелегкой, - отозвался Мухарбек. Шел второй год, как он вернулся с изгнания в родные места.

- О том, как воевал, - знаю, - продолжал генерал. - Расскажи, что тебе пришлось пережить потом.

И медленно, с трудом подбирая слова, впервые Мухарбек начал горький рассказ о пережитой несправедливости.

- ...В сознанье я пришел уже в госпитале. Через пару дней меня навестил комбат. "Голова на плечах и грудь в крестах, - радовался он за меня. - К награде тебя представили, пляши, солдат!". После выписки меня направили в штаб дивизии. Там разговор был короткий: "Поедешь в Казахстан!". Солдатская служба научила не задавать вопросов, но в душе я подивился: солдату в самый разгар боев в глубокий тыл? Поразмыслив, решил, что посылают меня по особому заданию. Обидно было расставаться с родным батальоном, но приказ есть приказ.

Стояла поздняя осень 1944 года, когда я приехал в Оренбург. В пути я встретил земляков - их везли из Кустаная в Алма-Атинскую область. От них-то я и узнал о цели своей командировки. Никогда мне не забыть растерянные, запуганные лица стариков, женщин, детей. Они не могли понять, за что их выгнали из родного дома в этот далекий холодный край, и истощенные от голода, усталости и бездомности ждали новых бед. Многие все еще верили - не сегодня-завтра выяснится, что это ошибка, недоразумение. Старик лет 60, высокий, сухощавый, благообразной и величавой наружности - в Гражданскую войну он был известным партизаном в Чечено-Ингушетии - сказал мне убежденно:
- Не знает об этом Сталин. Он бы всех нас вернул по домам.

В ту пору и я так думал.

В Алма-Атинском военкомате, проверив мои документы, сказали:
- Идите в НКВД.
- Для чего, я ведь солдат?
- Там объяснят.

Долго дожидался я своей очереди в полутемном бюро пропусков НКВД. Капитан, к которому меня направили, равнодушно оглядел меня и, отобрав документы, велел явиться на следующий день.

- А где мне ночевать?
- Где хочешь...

К горлу у меня подступил ком. "Послушайте, - хотелось мне крикнуть ему, - ведь я не по своей воле приехал сюда!"

Но капитан склонился над бумагами, давая мне понять, что разговор окончен. Постояв с минуту, я молча вышел на улицу. Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким. На фронте мне не раз приходилось подолгу оставаться в одиночестве - в разведке, в дозоре. Но это не было одиночеством, я знал: товарищи помнят обо мне, придут на помощь, если я попаду в беду. Эта уверенность и превращала нас в героев. Здесь же все вокруг было чужим и враждебным. Не зная, куда идти, я остановился на углу шумной улицы. Мимо меня торопились прохожие - у каждого свои дела, свои заботы. "Какое им дело до меня?" -подумал я. Нехорошее, несправедливое чувство шевельнулось у меня в душе, мне казалось, что между мной и этими людьми - стена. Острое, сосущее чувство голода вывело меня из оцепенения, я вспомнил, что с вечера ничего не ел. "Нужен ты кому или не нужен, а поесть надо", - с ожесточением подумал я. Случайный прохожий посоветовал пойти на зеленый рынок. Я вытащил из кармана деньги, пересчитал. У меня оставалось две тысячи, совсем немного по тем временам. Над базарной площадью стоял такой шум, что я не сразу разобрал, где продавцы и где покупатели.

- "Беломорканал"! А ну, кому "Беломорканал"?
- Манты! Горячие манты!
- Апорт, штука - десять рублей! Сам бы ел, да деньги нужны!

Я не удержался и купил красное яблоко, до того красивое и вкусное, что душа отогрелась, но я тут же себя одернул: что за мальчишество, давай-ка съешь что посущественнее. За сто рублей купил буханку хлеба, выпил у стойки банку синеватого, заметно разбавленного водой молока, сунул в карман остаток хлеба и зашагал в город. Возле фанерной вывески "Дом колхозника" остановился.

- Сколько суток пробудете? - спросила дежурная, забирая солдат скую книжку.
- Одни.

С минуту она с любопытством разглядывала меня, словно желая что-то сказать. "Скажи хоть ты мне доброе слово, девушка, -взмолился я про себя. - Ведь я из тех краев, где умеют встречать гостей. Но дежурная отвела глаза и только сказала:
- Четырнадцать рублей. Третий номер.

"Ненадолго мне хватит денег", подумал я, пряча квитанцию. Третий номер оказался огромной комнатой, в ней свободно мог бы, как говорят ингуши, джигитовать всадник. Вдоль стен - узкие койки, до низкого потолка легко достать рукой, вокруг стола посреди комнаты сидит несколько человек в военной форме, некоторые из них без погон. На столе - баллон с вином, куски мяса и хлеба. Судя по покрасневшим лицам, баллон не первый. Я присел в сторонке на нетронутую койку. Прерванная моим появлением беседа возобновилась. Со смешанным чувством радости и боли услышал я родную речь. Один из моих земляков сидел ко мне спиной. На плечи его была накинута шинель с капитанскими погонами. По говору я узнал в нем горца, чеченца.

- Представляешь, - говорил он сидящему напротив старшему лейтенанту, - я прошу его выслушать меня, а он даже и не смотрит на меня. Сержант, говорю я ему, вам следовало бы быть вежливей со мной хотя бы потому, что я капитан, старше вас по званию. А он в ответ: "Нисколько ты не старше меня по званию". То есть как, говорю я ему, и почему вы мне тыкаете? Ведь я капитан, а вы - сержант. "А так, - отвечает он мне. - Ты не советский, ты чеченский капитан".

Старший лейтенант, побледнев, яростно рванулся с места:
-А ты?
- Спрашиваешь, что сделал я? - с усмешкой в голосе ответил капитан. - Хотел поставить его на место, только малость не рассчитал, полетел он у меня вверх тормашками.
- Такого убить мало! - воскликнул старший лейтенант-ингуш, сжимая кулаки.
- Рядом оказались наши солдаты, оттащили меня от него, - спокойно продолжал рассказчик, но по тону я чувствовал, что спокойствие это дается ему нелегко. - Все бы это кончилось для меня плохо: арестовали бы, если бы не подвернулся свой брат-фронтовик. Подполковник, в том же управлении служит. Он все и уладил. Армейский офицер своего брата в беде не оставит.

Я не выдержал и подошел к столу. - О, - повернулся ко мне капитан, - нашего полку прибыло!
- Вы артист Рамазанов! - не удержался я, увидев прославленного в наших краях артиста.
- Бывший артист, - грустно ответил он. - Теперь - капитан. Впрочем, уже не артист и не капитан.

Печаль его ранила меня в самое сердце. Трудно было найти чеченца или ингуша, который бы не знал и не любил Рамазанова. Он был славой нашего театра, он раскрыл на сцене душу нашего народа, целый мир чувств и мыслей, без которых не было бы жизни. Сама мысль о том, что его могли оскорбить, унизить, казалась мне чудовищной. Рамазанов взглянул на меня и, казалось, прочел мои переживания.

- Спасибо, - сказал он тихо, и я почувствовал на своем плече дружеское прикосновение его руки.
- Когда прибыл? - спросил меня старший лейтенант.
- Сегодня.
- Ах, так ты новичок. А мы здесь загораем около месяца, а кое-кто и подольше.
- Что говорят нам, фронтовикам? За что выслали народ?
- За то, что мы ингуши и чеченцы, - глухо отозвался Рамазанов. - Не имеете, говорят, права жить на земле... - Он залпом допил стоявший перед ним стакан вина и повернулся ко мне: - Тебе когда велели явиться?
- Завтра утром.
- Значит, вместе пойдем. Что-нибудь, наверное, они нам все-таки скажут. Нельзя же так, без всякой причины разбросать народ по Казахстану и Киргизии. Муж в одном месте, жена и дети в другом.
- Сорвать с фронта солдат и офицеров и загнать их в глубокий тыл, - добавил я. - Что ж мы, не достойны носить оружие?

Я коснулся больного места. Подавленные, молча сидели мы за столом. В комнате слышен был только глухой, доносившийся сюда шум базара и грохот проезжавших под окном грузовиков. Неожиданно Рамазанов вскочил, стукнул кулаком по столу так, что задребезжали стаканы:
- Нет, не верю я, что можно так, одним движением пера, перечеркнуть нашу жизнь. Слышите, друзья, не верю! Не знаю, по чьей злой воле попали мы сюда, но верю - это не надолго. Выпьем за лучшие времена!

Всю ночь я не мог заснуть. Где моя семья, где родители? Эти вопросы ворочали меня с боку на бок. Меня выслали, ладно, я крепкий, выдержу, доживу до лучших времен. А старик-отец, мать, маленькая сестренка? В темноте то в одном, то в другом конце комнаты вспыхивали огоньки папирос. Никто из нас не спал в ту ночь. И в следующие. Много их было впереди, бессонных ночей.

Ингуши Матиевы запрегающие Черта помогать им строить Башни Матиевых (выходцы из Хьарп)

Легенда о том, как Матиевы запрягли черта записана Б. Далгатом и приводится в известной книге "Легенды и мифы вайнахов".


А. ХАШАГУЛЬГОВ

Истоки
"Сигала г1олла дода кема - Хьарп - Матнаькъан г1ала дехка юкъе!"


Менее чем километр от аула Духьаргашта, на склоне горы Маьтт-Лоам, находится башенный комплекс Хьарп, откуда вышли предки Матиевых и Амерхановых.

Но сегодня Хьарп безлюден.

Правда, после возвращения из депортации здесь поселилось несколько семей Матиевых. Они любили этот край, дорога была земля предков, хотя жизнь здесь была нелегка.

О своем возвращении из ссылки и поселении в Хьарп мне в свое время рассказывал Матиев Хьусен. Хьусен родился и вырос в горах (незадолго после нашей встречи, Хьусен, к сожалению, трагически погиб). Он тогда сказал:

- Я и сегодня вернулся бы сюда. И не по своей воле я ушел отсюда, - говорил он, стоя у своих родных башен. - Помните, в хрущевские времена по всей стране прокатилась волна укрупнения мелких сел. И под этой маркой наши власти согнали нас с родных мест. И не только нас. В те годы опустели многие горные села Ингушетии.

Вспоминая с горечью произнесенные горцем эти слова, невольно задумаешься, какие только опыты и эксперименты не производила

Советская власть над своими гражданами, и к чему, наконец, они привели.

Хьарп, как мы отметили выше, сегодня пуст. "Сейчас здесь отмечаются только полуразрушенные боевая и 8 жилых башенных строений с различными хозяйственными пристройками позднего Средневековья. … У нескольких башен сохранились изящные разнотипные центральные каменные опорные столбы межэтажных перекрытий.


Отличительная особенность жилых башен поселка - наличие на первых этажах многочисленных очень крупных каменных конусовидных "мешков" - отсеков для хранения всевозможных сельскохозяйственных припасов, воды и содержания невольников. На стенах большинства жилых сооружений находятся отдельные линейные петроглифические изображения (крест, круги, человеческие фигуры, рога барана и пр).
… О них (Матиевых, Амерхановых - М-Б. Ц.) и их постройках существует ряд интересных преданий и легенд" (Д. Чахкиев: "Древности горной Ингушетии", стр. 21)
Интересна легенда о  - черте - строителе башни Матиевых. Известно, что черт в свое время был самым приближенным к
Богу, но со временем начал зазнаваться и, наконец, стал непослушным даже самому Творцу. И Бог его проклял и отлучил от себя. Все он делал наперекор Богу. Даже его прикосновение к чему-либо приносило несчастье. А тут вдруг становится не разрушителем, как всегда, а строителем башен. Это интересно.
Оказывается и черта можно приструнить и заставить его отказаться от своих бесовских проделок.
Легенда о том, как Матиевы запрягли черта записана Б. Далгатом и приводится в известной книге "Легенды и мифы вайнахов".
Рассказывают о черте-строителе и сами выходцы из Хьарп:
Однажды предок хьарпхойцев был на покосе. Оглянувшись назад, он увидел, что за ним косит деревянной косой черт, который ходит пятками наперед. Он остановился и черт остановился, он сел и тот сел, он начал есть - и тот за ним.
Тогда хьарпхо начал плести из травы веревку. Черт, конечно, последовал его примеру. Горец перевязал веревкой одну ногу, но сделал вид, что перевязывает обе. И здесь черт ошибся. Вместо одной ноги перевязывает обе. Хьарпхо вскочил, выхватил нож и обрил черту голову. Если удастся черту обрить голову, он не может уйти и покоряется человеку.
Черт упрям и никогда не делает, то, о чем его просят, а наоборот, все делает, что ему запрещают. Черт и говорит своему хозяину: "Хочешь, я пойду, возьму твоего быка, поведу его в Ларское ущелье и оттуда привезу брус дерева маг1иск-оарц? (здесь нужно отметить маг1иск - очень редкое прочное, волшебное дерево).
Или пойду в балку, добуду воды и построю мельницу?"
Хозяин от радости забыл бесовскую натуру и вместо того, чтобы сказать не делай, говорит: "Устрой мельницу, как еще никто не строил". Черт, конечно же, все сделал наоборот, пошел брусом. Иначе бы он не был чертом!
Он и бык впряглись в ярмо, чтобы тащить брус-маг1иск - оарц, но когда они подходили к селу, на подъеме черт совсем выбился из сил. Он стал звать на помощь из близлежащих сел. Но никто, ни из Хьарп, ни из Духьаргашта, ни из Гоуста не отозвался.
Бык, видя, что черт уморился, потянул его за собой к лежащему в стороне небольшому камню.
- Что ты хочешь делать? - спросил черт. Бык ответил:
- Это хороший камень. Может быть, кто-нибудь будет строить башню. Так он пригодится. Я хочу захватить его с собой.
Тогда рассерженный черт сказал:
- Пусть между жителями Духьаргашта и Хьарп постоянно будет вражда!
- Пусть у гоустинцев не будет блюд (для гостей)!
- Пусть ни у одного из животных не будет больше силы в плечах, чем у быка и пусть никогда не растет кустарник больше этого бруса!
После этого черт вошел под камень и скрылся. Говорят, если на тот камень сядет человек, то с ним непременно приключится беда. Так это или нет нам неизвестно. Но известно другое. Оказывается, что и черта можно приструнить и заставить отказаться от бесовских проделок.