?

Log in

РУССКИЙ ОСКАЛ "ЗАКОЛОТАЯ РОЖА"

Ингушский язык кхал(къалъ, къалъш коренной зуб-ы) / Праславянский язык калъ "зуб"/ Сербохорватский кальк "зубы лошади"/ чешский язык kel "зуб"/ русский язык скалиться, скалить, оскал (показывать зубы, лицо)
Казахский язык куьлу "смеяться"/ ингуш.яз кхала, кхелла "вкусить, съесть"
[18.06, 11:40] 1349: Татарский язык кыл "смеяться"(показывать зубы)
Амхарский язык sak "смеяться"/ ингуш.яз сак, сека "царапина" "разрез"/ ингуш.яз царг "зуб"/ царгештуха "кусать"/
Английский яз bite "кусать"/ ингуш.яз бат "лицо"/ буита "ешь"/ латынь, французский mordeо "кусать"/ ингуш.яз морда "кожица" мордаж "обвисшая кожа"/ Чукотский язык юук "кусать"/ ингуш.яз юхъ "лицо", юуж "кушая"/ ингуш.яз къажа "улыбка"/ русский яз кожа, кусать, кушай/ ингуш.яз оуша, оушде "жевать" / русский язык ешьте, ешь/ Карачаевский ашарга "кушать"/ Казахский яз жеу "кушать"/ русский язык жую, жевать/ шведский яз bita "кусать"/ ингуш.яз бетта "бить"/ русский яз разбивать/ Эстонский яз haukama "кусать"/ ингуш.яз хаккхама "резанное, еда" "размазанное"/ английский яз maul "кусать"/ ингуш.яз мал, мол "пить"/ Шведский язык Ata "кушать"/ ингуш.яз ата "резать, перемалывать"/ Исландский яз eta "кушать"/ ингуш.яз ёта "наливать"/ английский яз smile "улыбка"/ русский яз смел, смести, сметать(смех, смеяться)/ латынь risus "улыбка"/ ингуш.яз реза "гравировка, рисование"/ русский яз резать, рожа, ржать, резец/ Татарский яз елмаю "улыбка"/ ингуш.яз ела "смеялась"/ еъла "поешь"/ русский яз ела (жен рода кушать) Турецкий яз tebessum "улыбка"/ ингуш.яз тоабешу "сдавливая(например зубами) Шорский язык кулку "улыбка"/ русский яз укол, колоть, кол клык, клочья/ сербохорват яз кальк "зубы"
Коми-пермяц яз шинь-серов, шыньнов "улыбка"/ Иврит, Арабский яз шин "зуб"/ ингуш.яз забб "чоканье"/ ингуш.яз забита: прошлое, прошедшее/ ингуш.яз забрат: 1девушка, умеющая остро, но безобидно шутить, острая на язык, 2 имя жен.
Нанайский язык хукте "зуб"/ ингуш.яз хоакхде "жевать" "резать"
[18.06, 12:10] 1349: Нганасанский яз чами "зуб"/ ингуш.яз чам "вкус"/ древрусский яз чамка "горло"/ русский яз чамкать "есть"/ Македонский заб "зуб"/ Аймарский яз лака "зуб"/ ингуш.яз лака "глотка, горло"/ русский яз лакать "пить"/ сербский яз лакати "пить"/ Мокшанский яз пей "зуб"/ Бурятский яз шуден "зуб"/ ингуш.яз шодеш "слюни"/ монгольский яз шуд "зуб"/ ингуш.яз шод "слюна"/ русский яз шутка, шутить, шут
Эвенский яз ит "зуб"/ ингуш.яз ат "резать, молотить" отт "укол"/ язык Хауса hakori "зуб"/ ингуш.яз хакори "резающий"/
Ингушский яз жакъа "клык"/ Казахский яз жака "скула"/ русский яз скула, оскалить, щека"/испанский яз
Испанский яз colmillo "клык"/ чешский яз kel "клык, зуб"/ русский яз кол, колоть, укол/ ингуш.яз къалъ "коренной зуб"/ английский яз тис "зуб"/ русский яз тесак, теса́ть/ чешский яз kel, tesak "клык"/
Ингушский яз жаккал "жабры, скулы"/'карачаевский язык жаяк "скула"/ русский яз щака, щека / Белорусский яз шчака "щека"/ идиш bak "щека"/ ингуш.яз баг "рот"/ Казахский яз жак, бет "щека"/
Киргизский яз бет "щека"/ ингуш.яз бат "лицо, нос"
Латынь bucca "щека"/ ингуш.яз басилг "щека"/ Эрзянский яз чамабока "щека"/ ингуш.яз чамбаккха: пробовать (на вкус)/ словенск яз lice "щека"/ русский яз лицо/ ингуш.яз комсар "клык"/
Ингушский яз уколоться: шийна Iотта/ англ ит "кушать"/ украин яз. кол (род. п. кла) «клык»
РУССКОЕ ЛИЦО ЛИКО, ЛИЧИНА, ЛИЧНОСТЬ/ ингуш.яз лич "дранка, отрезанный слой"/ ингуш.яз личха "мембрана"/ ингуш.яз лич баккха : отрезать тонкий слой/ ингуш.яз личте: пластинка |ашарий личте - музыкальная пластинка|./ ингуш.яз личчи: коржик, лепешка из муки, меда и мас-ла./ ингуш.яз личчовг1 а: большой нож для рубки драни.
Кетский яз хагей "резать"/ ингуш.яз хаккхей "резать"/ ингуш.яз хаккхе, хаккен, хакхийто "резать,трогать"/ Финский яз hakito "рубить"/ немец яз hakken, англ яз hacke "резать, рубить"
Ингушский яз рез "написано на камне"/ ингуш.яз резама "вырезано на камне "петроглиф"/ Русский яз резать
Ингушский яз фрезадори "резщик по дереву, камню"/ Древнегреческий фрезадорос "резщик по дереву"/
Нивхский яз якта "резать"/ ингуш.яз ата "делить, резать"/ Древнегреческий яз атом "не делимый"/
Ингушский язык атахъ "рубить, изрубить" воен| - в атаку! |букв разбить, изрубить|/
Русский яз атака, атаковать
Айнский язык циу "уколоть"/ ингуш.яз ц1ий "кровь"/ С-юкагирский яз окто "укол"/ ингуш.яз отта "уколоть"/ ингуш.яз аннт "укол копьем, мечом"/ кетский язык ъандо "укол"/
Ингуш яз теркаца аьта: "тертый"
Айнский яз фурае "мыть"/ ингуш.яз пурх, фурх, фырх "брызгать, разбрасывать слюни" "/ Русский яз фыркать
Ингуш яз лухъ, лихъ "навести порчу, сглазить"/ Чукотский яз льук "видеть"/русский яз слух, слыхал/ английский яз лук "смотри"/ ингуш.яз лихьдий, лухьдий "колдун"/ др.русский яз лиходей "колдун"
Корякский язык лыгук "видеть"
С-юкагирский язык лэдийм "знать'/ ингуш.яз ладийха "слушать"
С-юкагирский язык лэдийм "знать'/ ингуш.яз ладийха "слушать"
Ительменский яз лыгилынкы "знать"/ ингуш.яз лахийла "найди" ингуш яз леха искать/ лахай "нашёл"/ Праславянский яз лахати "искать"/ Белорусский яз леха "ищет"
Алеутский язык кал "есть'/ ингуш.яз кхал "есть, откусить"/ ингуш.яз хам къал "поешь"
Айнский язык цяря "рот"/ ингуш.яз церг "зуб"/ ингуш.яз тенд "зуб"/ швед яз tend "зуб"/ ингуш.яз донда "ряд зубов"/ Древнегреческий донды "зубы"/ ингуш.яз къал "зуб"/ Праславянский яз кел "зуб"/ сербохорват яз кальк "зуб, клык" Чешский яз икла "зуб"
Юкагирский язык тодии "зуб"/ ингуш.яз тедиг передний зуб, резец
По инг диш "перемалывать зубами"/ англ тис "зуб"/русский яз теса́ть, тесак "зуб"
РУССКИЙ яз Рожа: корни резать, режем, режти, разить, поразить, поражение, ржать
Литовский яз roze "ржать"/ ингуш.яз рьаза "довольный"/ татар яз риза "согласен"/ ингуш.яз рьазал "согласие"/
Ингушский яз ряза согласный |ая|, 2 довольный|ая|/ Русский яз Рожа, резвый/ резвиться(веселиться) татар яз риза була "согласен"
Голландский яз belroos "рожа"/ ингуш.яз бел, белор "смеяться" Ингуш.яз белряз "смеяться довольным"/ английский яз mug "рожа"/ ингуш.яз муц "мычание, хрюканье"/ муцар "рыло, харя"/ ингуш.яз муц1 а: боевая раскраска лица у некоторых родов/ русский яз моська /


Русский яз Харя, Хрюканье, Хряк:(лицо, морда, мурло, рыло,) / Аварский яз болъон "свинья"/ ингуш.яз бала хьега: страдать/
Гэльский яз муц "свинья"/ ингуш.яз муц "хрюканье, рыло, русск яз маска, моська"/ингуш.яз муц1 а "раскрас лица"/ билона "смееться, улыбается"/ агульский яз вакк "свинья"/ ингуш.яз вакх "гудеть, стонать"/ ингуш.яз хак "свинья"/
Тибетский язык ཕག་པ (phag pa) "свинья"
Корнский язык hogh "свинья" (кельтский язык)
Урду (древнеиран.яз) язык (xuk) "свинья"
Английский язык hog "свинья"
Древнеанглийский язык hog "свинья" (хак)
Астурийский язык gocha "свинья"
Армянский язык hy: խոզ (xoz) "свинья"
Древнегреческий†grc: ὗς (hūs) "свинья"
Египетский язык (ḥalūf) "свинья"
Осетинский язык : хуы "свинья"
Персидский язык fa(Фарси): خوک (xuk) "свинья"/ русский яз хохот/ гогот/ ингуш.яз хурсиг "поросенок"/ датский язык gris "свинья"/ русский яз грязь, грязная/ старофранц яз бекон "свинья"/ ингуш.яз бехон "грязный"/ русский яз бяка/ ингуш.яз беха "грязь, просить"/ русский яз прась, поросенок (просьба(грязное дело) / немецкий яз битте "просить"/ русский битый/ ингуш.яз абетта "избивать"/ ингуш.яз ба "дай"/ да "дай"/ я "дай"/ ва "дай"/ сербохорв мио, мило "милый"/ ингуш.яз му "плохой"/ мело "слабый"/ английский яз beg, bid "просить"/ ингуш.яз бех "просить, грязный"/ бед "гавно"/ готский яз bidjan "просить"/ ингуш.яз бедажъена "обосранный"/ Карачаевский яз тилерге "просить"/ ингуш.яз тела "покрывать"/ русский яз стелька, стелати(стелить, покрывать) Латынь posco "просить"/ русский яз поскотина / норвежский яз be om "просить"/ ингуш.яз ба "дай сюда"/ шведский яз бе "просить"/ ингуш.яз ба, бех "просить" байха "горячо/ русский яз просить, спросить, низкое действие поросят / русский яз мольба, молить/ русский яз мул "осел"/ ингуш.яз эсал, эса "ничтожный" осала "безобидный"/ асельг "теленок"/

ПУТИН ОБ ИНГУШАХ
https://www.youtube.com/watch?v=NukuP77SJCM

ЗАКАЕВ ОБ КАДЫРОВЕ
https://www.youtube.com/watch?v=DNbvG057z4c

ИНГУШСКИЙ СПЕЦНАЗ ЗАЩИТИЛ ПУТИНА ОТ БОЕВИКОВ, В РЕЗУЛЬТАТЕ СПЕЦОПЕРАЦИИ УБИТО ШЕСТЕРО БАНДИТОВ

Правоохранительные органы Ингушетии вчера ликвидировали группу боевиков, которая, как считают оперативники, вынашивала планы провести террористическую акцию к приезду в республику главы российского правительства Владимира Путина. В результате спецоперации спецназом ФСБ и МВД в Назрановском районе республики 6 боевиков уничтожены и 11 задержаны.

Спецоперация в селении Экажево началась в пять утра, пишет«Коммерсантъ». «Боевикам, забаррикадировавшимся в доме на окраине села, предложили сдаться, но на такое предложение они ответили огнем»,— рассказали в МВД республики. Осада фермы продолжалась почти весь вчерашний день, причем все это время боевики интенсивно отстреливались. Как установили оперативники позже, на ферме оказался настоящий склад боеприпасов. Спецоперацию завершили к концу дня. Были убиты шесть боевиков, еще 11 задержаны. Несколько участников операции получили незначительные ранения. Из допроса задержанных стало известно, что бандой руководил Магомед Добриев (он был убит), который, по оперативным данным, организовал большое количество нападений на сотрудников правоохранительных органов республики и чиновников. Как считают оперативники, боевики не случайно оборудовали огневые позиции в селении Экажево, которое расположено всего в нескольких километрах от столицы республики Магас. В понедельник в Магасе проходило совещание с участием главы российского правительства Владимира Путина и полпреда в Северо-Кавказском федеральном округе Александра Хлопонина, и если бы ингушские силовики не предприняли упреждающие меры, то боевики могли устроить провокацию во время визита федеральных чиновников («Боевиков подержали в изоляции от Владимира Путина»)

Я (2016)

Бори́с Ви́кторович Са́винков (19 [31] января 1879, Харьков — 7 мая 1925, Москва) — революционер, террорист, российский политический деятель — один из лидеров партии эсеров, руководитель Боевой организации партии эсеров. Участник Белого движения, писатель (прозаик, поэт, публицист, мемуарист; литературный псевдоним — В. Ропшин).

Известен также под псевдонимами «Б. Н.», Вениамин, Галлей Джемс, Крамер, Ксешинский, Павел Иванович, Деренталь, Роде Леон, Субботин Д. Е., Ток Рене, Томашевич Адольф, Чернецкий Константин.


ИЗ КНИГИ БРЕШКО БРЕШКОВСКОГО ОБ ДИКОЙ ДИВИЗИИ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ МИХАИЛА РОМАНОВА

Великий князь Михаил уже давно покинул дивизию. Вначале он командовал конным корпусом, а потом назначен был на пост генерал-инспектора кавалерии. Дикую дивизию получил князь Багратион, пустой человек, бесталанный генерал, болтун, трусливый не только на боевом поле, где он, кстати, ни разу не был, но и в житейском, и да политическом значении слова.
— Великий князь, — продолжал Тугарин, — теперь гатчинский узник. Эта сволочь из coвeта рабочих депутатов контролирует каждый его шаг. А нам, нам он нужен был бы как знамя. Его можно освободить, похитить, наконец, вместе с ним войти в Петроград и провозгласить императором...
— Но ты же сам знаешь великого князя, — ответил кто-то, — великий князь питает отвращение к власти. Вспомни, как легко он сдал ее, сдал свое право на престол после отречения государя.
— Как смеет он питать отвращение к власти когда Россия гибнет? — с засверкавшими глазами ударил по столу Тугарин. — Силой заставили бы идти вместе с нами. Лучше ему быть нашим пленником, своих верноподданных, чем пленником засевшей в Смольном черни — черни, предводимой адвокатишками и фармацевтами.

Даже после отречения его надо было увезти на фронт и, не считаясь с его волей, «заставить» продолжать быть императором. Потребовать усмирения Петрограда. И усмирили бы. Усмирили бы железом и кровью. Но, повторяю, даже теперь не поздно. Весь вопрос в сильном смелом человеке, который повел бы и за которым пошли бы. Генералы наши провалились на экзамене. Да и зачем непременно генерал? Пусть это будет боевой полковник, пусть это будет ротмистр, поручик, мы ему все подчинимся, а с таким, как Багратион, будем до конца пить из чаши унижения и позора…


Корнилов отрицательно покачал головой.
— К моему глубокому изумлению гвардейская конница так разложилась, как и ожидать нельзя было! Помните, вы приезжали ко мне в Бердичев, я командовал юго-западным фронтом, а вы были нашим комиссаром? Помните, на вокзале караул из кавалергардов? Разве можно было узнать в этих всклокоченных, немытых, заросших волосами, в расстегнутых гимнастерках людях недавних подтянутых красавцев, по выправке и по внешности не знавших во всем мире никого и ничего равного себе? Изо всей гвардейской конницы дисциплинированы еще кирасиры... его величества, — машинально, по старой привычке, сказал Корнилов и поправился: — Желтые кирасиры, и только благодаря доблестному командиру своему князю Бековичу-Черкасскому. Вся же остальная гвардейская конница никуда и ни за кем не пойдет. Да то же самое и из армейской я не вижу возможности набрать надлежащий верный кулак. Вся надежда на Дикую дивизию.
— Это немыслимо, — запротестовал Савинков.
— Почему?
— Недопустимо, чтобы кавказские горцы освобождали Россию от большевиков. Что скажет русский народ?
— Спасибо скажет! Когда вы, Борис Викторович, за революционную работу свою сидели в тюрьме, не все ли равно было вам, кто открыл бы вашу камеру для побега — русский или татарин? Я думаю, все равно, лишь бы унести свою голову. Так и здесь.
— Отчасти вы правы, но... — и после некоторой паузы Савинков произнес то, что было для него настоящим поводом для нежелания бросить на Петроград Дикую дивизию. — Видите ли, подавляющее большинство офицеров этой дивизии, все эти кавказские и русские князья, — элемент монархический,, реакционный. Дорвавшись до Петрограда, они начнут вешать всех инакомыслящих...
— Если они перевешают совет рабочих депутатов, честь им и слава!
— Да, но войдя во вкус, они могут не ограничиться советом. Наверное, так и будет. Они за компанию вздернут и Временное правительство, а это повело бы к восстановлению монархии.
«А, ты боишься за собственную холеную шкуру!» — подумал Корнилов и продолжал вслух:
— Нет, почему же? На Временное правительство никто не посягнул бы. А за Дикую дивизию я прежде всего вот почему, мой приказ или должен быть выполнен, или его нельзя отдавать. В Дикой дивизии я уверен. Мой приказ они выполнят. Она пойдет, дойдет и войдет.
Увидев, что Савинков все еще колеблется, а без него никакие решения не могут быть приняты, Корнилов постарался найти компромисс.
— Хотя я и не согласен с вами, но, дабы не было впечатления, что Россию спасают одни только горцы Северного Кавказа, я могу параллельно двинуть конный корпус... В относительном порядке находятся еще части генерала Крымова. Вы его знаете. Отличный боевой генерал. А его убеждения никак нельзя назвать крайне правыми.
— Генерал Крымов вне подозрений, — подтвердил Савинков, — лично я, однако, предпочел бы одного генерала Крымова без Дикой дивизии.
— Дикая дивизия своего рода страховка. А что, если корпус Крымова не дойдет? Я надеюсь на него, но полной веры у меня нет. Провал же всей этой карательной экспедиции грозит полным крушением и тыла, и фронта. Это была бы уже катастрофа.
— Пусть будет так! — скрепил Савинков. — Когда вы считаете удобным выступить?
— В сентябре, после Московского совещания, которое, конечно, не приведет ни к чему и будет лишь одним лишним морем митинговой и полумитинговой болтовни...

Ингуши добровольно ставили свой караул как возле гостиницы «Россия», так и внутри. Офицеры спали, не раздеваясь, имея под рукой оружие, готовые в любой момент не только к защите, но, если бы это понадобилось, и к нападению. В этой напряженной атмосфере отсчитывались дни за днями, недели за неделями.
Новости из России черпались из газет и, еще больше и полнее, из уст офицеров, прибывавших с каждым днем во Владикавказ либо в штатском, либо в солдатских беспогонных шинелях.
Новости - одна другой безотраднее. Керенский под давлением Смольного посадил «мятежного генерала Корнилова» в Быхов, этот маленький 'белорусский городок. В корниловскую тюрьму превращена старая иезуитская семинария. Участь Корнилова разделило еще несколько мятежных генералов. Над всей этой группой назначен суд, но с минуты на минуту ожидается самосуд. Смольный ведет остервенелую кампанию против контрреволюционных генералов. Солдатские орды пытались наводнить Быхов и растерзать узников иезуитской семинарии. Но Корнилова охраняют две сотни верных текинцев и, кроме того, в Быхове стоит эскадрон польских улан, вновь сформированного польского корпуса под командой генерала Довбор-Мусницкого. Штаб корпуса находится в Бобруйске. Оттуда генерал Довбор-Мусницкий прислал в Быхов одного из своих адъютантов, поручика Понсилиуса. На словах поручик Понсилиус сообщил приказание Довбора командующему эскадроном быховских гусар:
- Охранять генерала Корнилова от каких бы то ни было покушений!
Уланы блестяще выполнили приказ.
В Быхов из Бердичева прибыл эшелон с целым батальоном солдат-бунтарей. Они еще из вагонов кричали:
- Мы всю эту корниловскую банду разорвем на куски и бросим собакам на съеденье!
Комендант станции, польский офицер, позвонил в эскадрон. Не прошло и десяти минут, не успели еще выгрузиться солдаты, а уж эскадрон был тут, как тут с наведенными на эшелон пулеметами.
- Или убирайтесь назад, к себе, или всех до одного выкосим!
Перетрусившая солдатня поспешила отвалить восвояси в Бердичев.
А дальше события замелькали быстрее, и пришло то, что не могло не прийти. Большевики с ничтожными силами свергли керенщину, а сам Керенский бежал, переодевшись бабой. Зверски убит был матросами генерал Духонин. В Быхов снаряжалась уже целая карательная экспедиция для расправы с корниловцами. Горсточка польских улан и текинцев уже не могла бы защитить быховских узников от большевистских полчищ, стягивающих мощную артиллерию.
Нельзя было упустить момента. Генералы Деникин, Лукомский, Романовский, Эрдели, Эльснер и полковник Пронин, переодевшись в штатское, бежали, рассыпавшись по всему уезду. Генерал Корнилов со своими текинцами в конном строю двинулся к югу через Могилевскую губернию, выдерживая бои с большевистскими отрядами и бронепоездами, что пытались окружить его, захватить...
Таковы были последние вести.
Великая смута и новый кровавый хаос удушливыми газами окутывали русскую землю.


Будь его дивизия не «туземной» кавказской, а обыкновенной армейской, он в усердии своем насадил бы в ней комитеты, и она развалилась бы в несколько дней.

А через несколько месяцев он высочайше восстановлен был во всех правах, вновь надел полковничьи серебряные погоны свои с двумя черными полосками и устроился начальником штаба в Дикую дивизию.
Дивизия, эшелон за эшелоном, двигалась на Петроград, а Гатовский и Багратион, оставаясь в глубоком тылу, заняли выжидательную позицию. Гатовский истолковывал ее так:
- Если дивизия займет Петроград, победителей не только не судят, а, наоборот, возносят. Вознесемся и мы! Если же авантюра потерпит крах, у нас будет оправдание и перед Керенским, и перед советом рабочих депутатов. Мы скажем, что мы не только не шевельнули пальцем для завоевания Петрограда а, наоборот, всячески тормозили движение дивизии неопределенными и сбивчивыми приказаниям...
«А счастье было так возможно, так близко...»

Эшелоны продвигались на север. Железнодорожники не чинили препятствий. Не потому, что не хотели, а потому, что боялись этих офицеров в кавказской форме и этих всадников, таких чуждых, не говорящих по-русски.
И железнодорожники с тупой, напряженной злобой давали паровозы, пропускали поезда с товарными вагонами, где перемещались и маленькие нервные лошади, и такие же нервные, смуглые, нездешние бойцы с их непонятной гортанной речью.
В голове эшелонов двигалась бригада - Ингушский и Черкесский полки под командой князя Александра Васильевича Гагарина.

Гагарин всю свою жизнь провел в армейской кавалерии и всю жизнь был отличным строевым офицером, - чему нисколько не мешали ни его кутежи, ни его долги. Добровольцем уехал на японскую войну и там отличился. А теперь это был генерал лет шестидесяти с коричневым лицом, сизым носом и неуклюжей походкой старого кавалериста. На лошади князь преображался и молодел.
Вдоль маленькой станции, двухэтажной, деревянной, с неизменной кирпичной башней водокачки, вытянулся эшелон. Гагарин, тяжело ступая ревматическими ногами, прохаживался по платформе с несколькими офицерами. Сквозь широкие квадраты зияла внутренность товарных вагонов. Там стояли и сидели, свесив ноги наружу, всадники. Пофыркивали лошади, глухо ударяя копытами о деревянный помост.
Через час будет подан паровоз, и эшелоны один за другим будут подтягиваться к Гатчине. А еще с ночи и к самой Гатчине, и к ее флангам брошены были разъезды не только черкесов и ингушей, но и других полков дивизии... И от них, как и от разъездов своей бригады, князь Гагарин получал донесения.
И в это солнечное августовское утро приближался вдоль полотна скачущий на взмыленной лошади всадник. Напоследок огрел коня плетью, спружинившийся конь одним броском очутился на шпалах, и всадник подлетел к остановившейся группе офицеров, с чисто горским молодечеством круто осадив коня, хищным кошачьим движением соскочил и, приложив руку к папахе, подал Гагарину клочок бумаги.
Князь вслух прочел карандашные строки:
«Доношу вашему сиятельству, что с десятью всадниками занял Гатчину и захватил артиллерию. Великого князя в Гатчинском дворце не оказалось. По слухам, его высочество отвезен в Петроград. Что делать дальше? Корнет Тлатов».

А на станцию прибывали из Петрограда некоторые офицеры Дикой дивизии - офицеры, которым мучительно хотелось наступать вместе с дивизией на Петроград.
Всем легко удалось прорваться. Они сообщали свежие новости: Керенский мечется в истерике. Ищет спасения в объятиях большевиков и наводнил Зимний дворец матросами с крейсера «Аврора», запятнавшими себя недавно чудовищными злодействами. Эти матросы забрызганы! свежей, еще не успевшей высохнуть кровью, кровью своих же офицеров, поголовно вырезанных и замученных ими. Убийцы с «Авроры» несут в Зимнем дворце все внешние и внутренние караулы вместо юнкеров. Юнкера ,под подозрением в сочувствии Корнилову, и глава Временного правительства не доверяет ему.
В штабе петербургского военного округа паника. Там не скрывают своей обреченности: «Придут «туземцы» и всех нас перевешают».
К сожалению, главные агенты Корнилова, получившие крупные суммы для поднятия восстания в самом Петрограде, оказались далеко не на высоте. Это генерал Шлохов и инженер Фисташкин. Их нигде нельзя было найти, и только случай помог напасть на их след. Они две ночи кутили на «Вилла Роде», для дела палец о палец не ударив. Из трусости или из каких-нибудь других соображений, эти господа не вошли в соприкосновение ни с военными училищами, ни с офицерскими организациями. Они перенесли свою штаб-квартиру на «Вилла Роде». Там они проявляют большую активность.
Смольный, обыкновенно такой шумный, разгульный, вымер. Живой души нет. Депутаты похрабрее сидят на Финляндском вокзале, готовые в любой момент к бегству. К услугам их поезд, стоящий под парами. Депутаты менее храбрые уже очутились в Белоострове, на самой границе.
Керенский успел выпустить и разослать свое «всем, всем, всем», где клеймил Корнилова изменником и контрреволюционером, желающим расправиться с «завоеваниями революции» под свист чеченских нагаек.
Барон Сальватичи успел подсказать своему другу Отто Бауэру, а тот своему другу Виктору Чернову, а Чернов своему другу Керенскому следующее:
— Навстречу дивизии надо выслать к Гатчине для уговаривания делегацию из туземцев-мусульман...
И, собрав кое-как десяток-другой мусульман, хорошенько заплатив им из государственного банка по ордеру на клочке бумаги, выслали их на грузовике в Гатчину.
Правда, Тугарин не подпустил делегацию близко, но все же отдельные члены ее успели перекинуться словом с отдельными всадниками.
Они убеждали их:
— Зачем вам, кавказским горцам, вмешиваться в дела русских? Разве мало вы навоевались, и разве же ждут вас в родных аулах ваши семьи? Довольно! Керенский отправит вас на Кавказ и еще так наградит — на всю жизнь хватит!..
Клин соблазна и раздора был умеючи вбит, а тут еще неподвижность, бездействие, могущие разложить самых твердых и стойких.
И вот тогда-то примчались на автомобилях довольные Багратион и Гатовский. Багратион мягко выговаривал князю Александру Васильевичу:
— Вот видишь же, друг мой, ведь это была нелепая авантюра! Так и должно было кончиться. Поедем-ка лучше в Петроград. Моя машина быстро, в час, нас домчит. Пообедаем в «Астории».
Из «Астории» Багратион и Гатовский поспешили в Зимний дворец. Керенский, благосклонно пожурив их, дал им излиться в верноподданнических чувствах. Сияющий вернулся Багратион в «Асторию».
— А знаешь, Александр Васильевич, Керенский совсем не такая фитюлька. С ним можно столковаться. «Туземная» дивизия будет переименована в корпус, и мне обещано, что я прямо отсюда, не выгружаясь, поведу корпус на Северный Кавказ... Кстати, Керенский желает тебя видеть...
— Да? — иронически переспросил Гагарин. — Но у меня нет никакого желания видеть господина Керенского.
— Напрасно, напрасно, Александр Васильевич! Был царь-батюшка, мы служили ему, а теперь вписана уже новая страница истории, и ее никак не вырвешь!
Багратиона ждало разочарование. Несмотря на всю свою угодливость и гибкость, он был оттерт, и «туземный» корпус был дан генералу Половцеву. Не потому, что Керенский питал к Половцеву нежные чувства, а потому, что Половцев был бесцеремонно устранен от командования петербургским военным округом, и желательно было теперь его как-нибудь сплавить, но сплавить, позолотив пилюлю.
То же самое или почти то же самое произошло и с тем корпусом, который по другому направлению вел на красную столицу генерал Крымов. Уже по дороге в казачьих частях началось брожение. Корпус разваливался в вагонах. Даже кое-кто из офицеров, самовольно оставив свои полки, поспешил в Петроград в чаянии сделать карьеру, карьеру перебежчиков.
Один из этих милостивых государей, ротмистр Данильчук, успел даже вернуться на автомобиле, и не в единственном числе, а с полковником Самариным, фаворитом Керенского.
Они уговаривали генерала Крымова:
— Ваше превосходительство, было бы безумием упорствовать! Ваш корпус может с минуты на минуту открыто взбунтоваться. Дикая дивизия застряла в Гатчине. Ставка на Корнилова бита! Спасайся, кто может! Поедем же в Петроград. Керенский уважает вашу доблесть и готов простить вас.
— Готов меня простить? Он меня? За что? — возмутился Крымов. — Да у меня в кармане его телеграмма, вызывающая мой третий конный корпус в Петроград! И после этого он готов меня простить? Что за гнусная комедия!
В конце концов Самарин и Данильчук убедили потрясенного и надломленного Крымова поехать вместе с ними.
Говорили, что объяснение Керенского с Крымовым было бурное и что даже Крымов ударил Керенского по физиономии. Говорили, что после этого в Крымова стрелял, по одной версии, адъютант, Керенского, по другой — Савинков. Раненый Крымов будто бы вынесен был в автомобиль и отвезен на Захарьевскую, 17, в так называемый «политический кабинет» Керенского.
Несколькими часами спустя, уже поздно вечером, к Марье Александровне Крымовой, жившей с дочерью и сыном на Лиговке в громадном доме Перцова, явился ротмистр Данильчук. Крымова знала Данильчука давно с не особенно светлых сторон, знал а, что на войне Данильчук сам прострелил свою записную книжку, а после требовал боевой награды за пулю, «чудом пощадившую его жизнь».
Но Крымова почти обрадовалась Данильчуку. Офицер ее мужа! Без сомнения привез какие-нибудь новости. Крымова ничего еще не знала про бурную сцену в Зимнем.
— Где Александр Михайлович? Данильчук сделал таинственное лицо и так же таинственно произнес:
— Александр Михайлович?.. Я как друг вашей семьи... Ну, словом, Марья Александровна, возьмите себя в руки...
— Ради Бога, что с ним?!
— Видите... генерал пытался лишить себя жизни...
— Он жив? Жив? Не мучьте меня!..
— Он был жив... то есть, я хочу сказать, что Александр Михайлович не сразу скончался. После этого... как бы вам сказать... несчастного инцидента он жил еще около четырех часов...
Обезумев от горя и бешенства, Крымова, готовая растерзать Данильчука, вцепилась в его шинель.
— Как же вы могли... как вы смели не известить меня тотчас же?
— Марья Александровна, ни слова больше! И стены имеют уши... Ничего не спрашивайте, Ни о чем не допытывайтесь, ни с кем не говорите... Только при этих условиях вы можете рассчитывать на усиленную пенсию...
Крымова, не слушая, перебила Данильчука:
— Я хочу быть у его тела! Везите меня!
— Вот, ей-богу, какая вы! Я же вам сказал: надо сидеть смирно и тихо. Тогда все будет хорошо. А когда можно будет допустить вас к телу Александра Михайловича, я вас немедленно извещу. И затем еще имейте в виду: похороны без всяких демонстраций! Это желание Керенского. За гробом можете идти только вы с детьми. Больше никто! Если вы будете слушаться во всем, вы можете рассчитывать на пенсию. Могу вас утешить — узнав про самоубийство Александра Михайловича, Керенский сказал: «Он поступил как честный человек».
Допустили только через два дня в Николаевский госпиталь, где старший врач подвел ее к синему, одеревеневшему телу под грубой, с большим клеймом простыней. Врач показал огнестрельную рану на широкой, богатырской груди покойного и, убедившись, что никого нет, объяснил шепотом:
— Странное самоубийство... очень страннее. Обратите внимание — края раны не обожжены, у меня впечатление, что выстрел был произведен на расстоянии двух шагов... Да и само направление пули... Самому нельзя так застрелиться. Нельзя! Я вам говорю как жене покойного, но прошу вас, это между нами...
Столбняк охватил бедную женщину. Через несколько минут молчания она тихо спросила:
— А где же все бывшее на нем? У мужа всегда набиты карманы бумагами, записными книжками, документами...
— Ничего этого нет, — покачал головой врач, — тело доставили, как вы его сейчас видите.
На другой день ротмистр Данильчук исчез, и больше его никто никогда не встречал. В этот же самый день полковник Самарин выехал сибирским экспрессом, получив в командование Иркутский военный округ.
Тайна «политического кабинета» на Захарьевской и теперь, спустя 12 лет, продолжает оставаться неразгаданной. Как именно погиб Крымов? Кто был при нем в часы его агонии? Куда девались бывшие при нем бумаги и в том числе телеграмма Керенского, вызывавшая в Петроград третий военный корпус — все это до сих пор темно, туманно и полно одних лишь догадок...
Во власти горилл

Лара изо дня в день озарялась надеждой.
Что-то должно совершиться, должно! Нет сил больше ни терпеть, ни ждать...
Солдаты и чернь громили винные склады. Нагруженные бутылками, зловещими силуэтами, какими-то двуногими шакалами двигались посреди улицы с пьяным смехом и пьяной бранью. О чугунные тумбы панелей. разбивались горлышки бутылок, и громилы, напившись до бесчувствия, тут же падали замертво.
А Таврический сад шумел своими деревьями, гулял в его гуще ночной ветер, и никогда эти завывания не чудились Ларе такими безотрадно тоскливыми.
Вечерами выйти или выехать было далеко не безопасно. Грабили с наступлением сумерек. Царила анархия. Смольный ее поощрял, а Временное правительство не могло да и не смело ее обуздать, боясь «народного гнева».
И когда весь город насыщен был до изнеможения одним и тем же, одной и той же гипнотизирующей мыслью — они уже близко, они идут, идут! — к Ларе ворвалась банда матросов во главе с Карикозовым.
Она узнала его тотчас же, узнала, хотя он так теперь был непохож на того смешного, трусливого самозванца, которого она из жалости посадила за свой стол в киевском «Континентале».
Упоенный своей властью, он был груб и нагл, для пущей важности задирал еще выше свой нос-картофелину, и еще асимметричней казалось его лицо, перекошенное торжествующей злобой. И здоровенные, сильные матросы, и неказистый Карикозов одинаково липкими, бесстыжими глазами смотрели на эту женщину, еще недавно такую недоступную, а теперь бывшую всецело в их власти.
— Ну што, ну што, гражданка, — сквозь зубы допытывался Карикозов, — ждаешь, гражданка, свой туземец? Жди, жди свой прохвост Тугарин, любовник свой!
Она молчала, бледная, беззащитная, думая об одном: только бы побороть животный, страх свой, побороть мелкую дрожь лица, всего тела.
Карикозов продолжал сквозь зубы:
— Он придет, а только ты его не увидишь! Нэт. Одевайся!
Она стояла, потеряв способность двигаться, мыслить. Что-то глухое, тупое, как столбняк, овладело ею.
Карикозов подошел вплотную, обдавая ее зловонным дыханием.
— Одевайся, слышь, тебе говору!
И, подхлестывая свою пробудившуюся похоть, он выкрикнул исступленно: «Ты красивый блад!». И он еще несколько раз повторил это ужасное слово.
Матросы захохотали, как жеребцы, и теснее обступили Лару.
И, может быть, они все скопом бросились бы насиловать ее, вырывая друг у друга, но у Карикозова были свои особенные соображения.
— Товарищи, нельзя! Товарищи, у меня ордер! Нада закон соблудать. Мы она арестуем. Обиск сделать нада! Нет ли оружий, документы? Это известии контрреволюционни девка!..
Недолго продолжался обыск. Расхватали все драгоценности, расхватали несколько золотых монет, пачку царских сторублевок, вывели Лару на улицу и, втиснув в машину, помчались к набережной.
Вся эта банда на миноносце доставила Лару в Кронштадт.
Судьба трех всадников

.Кто-то подсказал Керенскому:
— Дикая дивизия — это единственная организованная сила, все еще опасная для революции, несмотря даже на неуспех под Петроградом. Чем она будет дальше, тем будет лучше для завоеваний революции. Там, на Кавказе, полки разойдутся по своим племенам и Дикая дивизия отойдет в историю.
«Умный» совет был подхвачен. «Туземцы» проехали эшелонами своими в северо-восточном направлении все взбаламученное море сумбурного российского лихолетья. Все это было им чуждо, как чужда была сама Россия. Ее горцы не знали и не понимали. Для них была Россия, покуда был царь, которому они присягали. И за царя они шли, и его именем творили чудеса лихости и отваги.
И когда не стало царя, рухнула власть, коей они подчинялись.
Это было на руку большевикам, со дня на день готовым спихнуть жалкий комочек чего-то бесформенного, именовавшегося «Временным правительством». Большевики знали — если казаки и горцы объединятся, это будет грозная сила, и с ней не только не справиться, а она сама властно продиктует свои условия всей остальной осовеченной и омандаченной России. И не успели ингуши вернуться к себе, на Кавказ, как тотчас же закипела распря.
В нее влился третий элемент — жители Курской молоканской слободки, все сплошь распропагандированные большевики. Один вид офицерских погон приводил их в остервенение, на ком бы эти погоны ни были — на «туземце» или на армейце.
Слобожане вместе с казаками образовали «блок» против горцев. Хотя и с казаками им было не совсем по дороге, но казаки были вооружены и организованы. Казаки были военные, бойцы, а слобожане только разбойники. Ингушам держаться в самом Владикавказе; было и невыгодно, и ненужно, и опасно. Они хлынули в свое Базоркино и в Назрань, другой такой же ингушский городок, и рассыпались по аулам. Там они были у себя, и туда уже не дотянуться ни казакам, ни тем более слобожанам.
Так ингуши как боевая единица держались не только до большевистского переворота, но и значительно позже.
Своим офицерам не «туземцам» — а таких было подавляющее большинство — они объявили:
— Живите у нас. Мы вас никому не выдадим, а останетесь во Владикавказе, мы за ваши головы не отвечаем.
Но было известно, что с фронта пришел во Владикавказ какой-то полуразвалившийся не то дивизион, не то полк терских казаков, занял Курскую слободку и оттуда грозился:
— Мы всех ингушей перережем! В одно сентябрьское утро, когда, как розовый жемчуг, сияли на солнце подступившие к Владикавказу снежными вершинами своими горы, из Базоркина, этой ингушской столицы, выехал сначала последний адъютант полка с кем-то; вслед за ним корнет князь Грузинский, тоже с кем-то, а минут через пять за Грузинским поехали во Владикавказ трое — полковник Мерчуле со своим младшим братом и ротмистр — ингуш Марчиев. Зная, что казаки жестоко расправляются с ингушами, Марчиев имел на всякий случай подложное удостоверение на имя русского офицера с типичной русской фамилией.
Интересно отметить — судьба и только судьба, — что Грузинский со своими спутниками благополучно проехали во Владикавказ и так же благополучно вернулись, а братья Мерчуле, двинувшиеся почти вслед за ними, уже не вернулись.
Под самым городом, у окраины, они заметили казачий разъезд в десять всадников.
Марчиев, выросший здесь, воспитанный в недоверии к казакам, предложил:
— Господин полковник, повернем обратно, в Базоркино. Не нравятся что-то мне эти казаки. Лошади у них дрянные, мы уйдем от них, как от стоячих.
— Полно, Марчиев... Они нам ничего не сделают.
Ингуш был другого мнения, но покинуть Мерчуле и спасаться одному он считал бы вероломством и трусостью. Мальчишки и старухи всей Ингушетии засмеяли бы его.
Едут дальше. Сблизились.
— Кто вы такие? — спрашивают казаки,
— Русские офицеры.
— А на погонах что?
— Ингушский конный.
— Так, значит, вы ингуши?
— Нет, вовсе. Не значит, братцы, — спокойно молвил Мерчуле, — мы офицеры ингушского полка, но вот мы с братом абхазцы, а этот офицер русский.
Казаки переглянулись. Тупые лица, пустые глаза, глаза людей, привыкших убивать на фронте и научившихся убивать в тылу.
— А веры какой? Мухометанской?
— Разве вы не знаете, что абхазцы православные? — по-прежнему спокойно возразил Мерчуле.
Пустые казачьи глаза не верили. Тогда вскипел потерявший всякую осторожность Марчиев:
— Как вы смеете не верить господину полковнику! Он и его брат христиане, а если хотите знать, так это я, я ингуш, мусульманин. Можете меня арестовать, а их отпустите!
— Ладно, мы вас доставим к сотенному командиру, а уж он разберет... Айда! Вперед!!!
И, пропустив трех всадников и окружив их подковой, вместе с ними двинулись к слободке. Дорогой, перемигнувшись, казаки решили тут же покончить с ингушами. Несколько выстрелов в спину и в затылок. Так и пали братья Мерчуле и Марчиев.
Весть о подлой расправе всколыхнула все Базоркино. К сожалению, действовать по горячим следам не пришлось. Трагическая гибель братьев Мерчуле и Марчиева стала известна лишь на второй день. Опрошенные слобожане вспомнили, что один из сотенных командиров ехал на лошади убитого ингушского полковника. Слобожане же показали огромную навозную кучу, где убийцы зарыли тела своих жертв. Трупы оказались раздетыми, обобранными...
Верные священным адатам

Во Владикавказе ингуши появлялись за получением жалованья. От имени Керенского им было обещано, что и по расформировании дивизии не прекратится выдача жалованья. Они приезжали в город в конном строю, несколькими сотнями, вооруженные до зубов, и со своими офицерами-ингушами. У казначейства спешивались и выставляли пулеметы, чтобы казаки не могли атаковать врасплох.
В казначейство входили офицеры и всадники постарше с одним и тем же лаконическим приказом:
— Давай деньги!
Комиссары, в начале Временного правительства, а потом, в первые месяцы — большевистские, пока еще власть не окрепла, отсчитывали по полковой ведомости целые горы пачек бумажных денег. Этими пачками набивались мешки, и с мешками поперек седел ингуши, ощетиниваясь винтовками, возвращались к себе.
Следуя своим адатам, этим неписаным законам, как ингуши, так и все остальные горцы, спасали у себя в аулах не только своих офицеров, но и вообще всех, кто искал у них защиты. Долг самого широкого гостеприимства — священный долг для каждого мусульманина не только по отношению к друзьям, «о и к самым лютым врагам. Даже в том случае, если ищущий приюта и очага «кровник», то есть убивший кого-нибудь из той самой семьи, в которой он прячется от преследования. По адатам каждый кровник должен быть убит кем-нибудь из потерпевшей от него семьи. И его убивают, за ним охотятся месяцами, годами. Но эти же самые охотники грудью своей будут защищать кровника, едва он переступит порог их сакли. Ему дадут ночлег, его накормят и даже проводят, охраняя, до соседнего аула. Но, если на другой день кровник попадется где-нибудь своим вчерашним благодетелям, они во имя тех же самых адатов убьют его с чистой совестью, с сознанием исполненного долга.
Так по отношению к смертельным врагам, что же говорить о друзьях или, по крайней мере, о людях безразличных, не сделавших ни добра, ни зла?..
В чьи руки попала Дикая дивизия

Между знаменательным посещением ставки военным министром Савинковым в начале августа и движением на Петроград «туземной» кавказской дивизии успело состояться так называемое «Московское, совещание».
Это была попытка объединить правые и левые течения русской общественности, попытка найти один язык в борьбе с внешним врагом в лице австро-германцев и внутренним, еще более угрожающим и опасным, «в лице большевиков.
Съехались на это совещание министры Временного правительства во главе с Керенским, члены Государственной думы во главе с Родзянко, представители офицерского корпуса во главе с генералами Алексеевым, Корниловым и Калединым и, наконец, делегаты Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов — трудно даже сказать во главе с кем, так как «головка» благоразумно уклонилась от присутствия на совещании, боясь быть арестованной. Был слух, что к этим московским дням приурочен «генеральский переворот».
Действительно, это был весьма удобный момент для переворота и захвата власти теми, кто желал бы и мог бы, физически мог бы, остановить Россию на краю бездны.
Надеждой на переворот была насыщена вся Москва. Тысячи офицеров, патриотически настроенная молодежь военных училищ, ударные батальоны, казаки — все в этот момент только и ждали сигнала. Москва была готова взорваться пороховым погребом. Оставалось лишь поднести зажженный факел.
Имя факелу этому было «Корнилов». Как национального вождя, как полубога встретила его Москва, когда, приехав из ставки, он показался на улице со своим конвоем из верных текинцев. Его забросали цветами. Юнкера исступленно кричали «ура». Одно его слово, одно лаконичное приказание, и преступно-революционная власть была бы сметена, и советские депутаты сидели бы в тюрьме в ожидании военно-полевого суда, а не сидели бы, развалясь, в ложах Большого театра, откуда с хамской наглостью перебивали речи и самого Корнилова, и остальных генералов. Увы! Корнилов, этот доблестный, отважный солдат и вождь, не был рожден диктатором, иначе он, шутя, овладел бы Москвой, и тогда панический красный Петроград не пришлось бы даже и брать — он сам упал бы к ногам диктатора.
И потому, что Корнилов не сумел использовать московского момента, поход на Петроград осуществил он совсем не так, как сделал бы это диктатор «божьей милостью».
Овладение революционной столицей требовало двух вещей — личного риска и личного авантюризма.
Чрезмерная добросовестность внушала Корнилову:
— Ввиду операций на внешнем фронте я не могу покинуть ставки.
А именно следовало покинуть ставку, на несколько дней доверив внешний фронт начальнику штаба, генералу Лукомскому. Лукомский отлично справился бы с этим. К тому же в это время была лишь одна видимость фронта и, хотя русские позиции были почти обнажены, немцы не предпринимали ничего, ожидая, пока русская армия не развалится окончательно Что надлежало сделать Корнилову? Как п ступил бы подлинный диктатор со вкусом и аппетитом к власти на. месте этого человека с лицом китайского божка?
Надев декоративную черкеску и такую же декоративную белую папаху, Корнилов сам должен был вести наступление на Петроград, грозное, стремительное, не дающее опомниться. Он сам — впереди всех со, своими текинцами, эффектный, бьющий по воображению авангард, и тотчас за этим авангардом вся Дикая дивизия.
Можно ли сомневаться в успехе, надо ли пояснять всю его головокружительность?
Корнилов не сделал этого. Он остался в Могилеве, а себя, незаменимого, «заменил князем Багратионом.
Лютый враг не подсказал бы худшего выбора. Генерал князь Дмитрий Петрович Багратион являл собой полное ничтожество и как человек, и как воин вообще, и как кавалерийский генерал, в частности.
Сначала, командуя бригадой Дикой дивизии, а потом и всей дивизией, Багратион не был ни разу не только в бою, но даже и в сфере артиллерийского огня.
Дальше своего штаба он ничего не знал и не видел. Даже перспектива заслужить Георгиевский крест не могла победить его трусость.
Один из близких ему офицеров почти умолял его:
— Ваше сиятельство, только покажитесь в зоне огня, и вас ждет Георгий!
— Ну какие там пустяки! Пойдем лучше завтракать, — с улыбкой возразил высокий, стройный, красивый, с пепельной сединой Багратион.
Этот человек, в жизни своей не командовавший даже такой маленькой единицей, как эскадрон, получив дивизию, оказался совершенно беспомощным.
А когда разразилась революция, помимо трусости физической, он обнаружил еще и трусость гражданскую. Вчерашний монархист — и какой монархист! — он сразу стал подлаживаться под Керенского и под Смольный.
Будь его дивизия не «туземной» кавказской, а обыкновенной армейской, он в усердии своем насадил бы в ней комитеты, и она развалилась бы в несколько дней.
Начальник штаба дивизии, более умный и хитрый, полковник Гатовский целиком прибрал Багратиона к своим холеным, надушенным рукам. Бездушный, беспринципный карьерист Гатовский решил сыграть на революции и выдвинуться. Для этого у него имелся козырь — недавнее разжалование из полковников в рядовые. На солдатских митингах свое разжалование он объяснил так:
— Товарищи, я сам при Николае пострадал за правду! Я был разжалован им за то, что боролся за ваши солдатские нужды. Я, как вы, сидел в окопах и кормил собою вшей!
Гатовский опускал маленькую подробность: будучи несколько месяцев «а солдатском положении, в окопах он ни разу не сидел, а летал в качестве наблюдателя на аэроплане. Он и пол солдатской гимнастеркой носил шелковое белье, к которому никогда никакие вши не пристают А разжалован Гатовский был вот почему и при каких условиях: на Рижском фронте действовал на правах корпуса так называемый «особый кавалерийский отряд князя Трубецкого». Князь Юрий Трубецкой — его называли Юрием Гордым, — бывший командир собственного его величества конвоя, большой сибарит и сноб, как кавалерийский генерал едва ли уступал даже князю Багратиону. Всем ворочал наглый и самовлюбленный Гатовский. Одной из бригад в отряде командовал принц Арсений Карагеоргиевич, брат покойного короля сербского Петра и брат благополучно здравствующего короля Александра...
Принц Арсений, отважный кавалерист, участник нескольким войн, попал в немилость к начальнику штаба. Гатовский придрался к генералу Карагеоргиевичу и давал его бригаде самые нелепые и невыполнимые задачи, посылал ее на заведомо бесславное истребление без всякой пользы для боевой, обстановки.
В конце концов чаша терпения переполнилась у принца Арсения, и он наотрез отказался выполнить очередной приказ начальника штаба. Гатовский перед фронтом наговорил принцу дерзостей, а принц, горячий, самолюбивый, обозвал его трусом и несколько раз ударил его стеком по лицу и по голове...
Гатовский убежал и спрятался.
Скандал вышел слишком громкий, чтобы его можно было замять. Принц Арсений отстранен был от командования бригадой, получив другое назначение, а Гатовский был разжалован в рядовые. Так он пострадал «за правду при Николае». Разжалование ничего ему не принесло, кроме новых лавров. О нем заговорили. За свои наблюдательные полеты и сбрасывание бомб на безмятежно пасущихся коров, да и то в своей собственной, а не в неприятельской зоне, он получил два солдатских Георгия, а с этими Георгиями и с академическим значком щеголял на Невском проспекте в дни своих частых визитов в Петроград.
А через несколько месяцев он высочайше восстановлен был во всех правах, вновь надел полковничьи серебряные погоны свои с двумя черными полосками и устроился начальником штаба в Дикую дивизию.
Дивизия, эшелон за эшелоном, двигалась на Петроград, а Гатовский и Багратион, оставаясь в глубоком тылу, заняли выжидательную позицию. Гатовский истолковывал ее так:
— Если дивизия займет Петроград, победителей не только не судят, а, наоборот, возносят. Вознесемся и мы! Если же авантюра потерпит крах, у нас будет оправдание и перед Керенским, и перед советом рабочих депутатов. Мы скажем, что мы не только не шевельнули пальцем для завоевания Петрограда а, наоборот, всячески тормозили движение дивизии неопределенными и сбивчивыми приказаниям...
«А счастье было так возможно, так близко...»

Эшелоны продвигались на север. Железнодорожники не чинили препятствий. Не потому, что не хотели, а потому, что боялись этих офицеров в кавказской форме и этих всадников, таких чуждых, не говорящих по-русски.
И железнодорожники с тупой, напряженной злобой давали паровозы, пропускали поезда с товарными вагонами, где перемещались и маленькие нервные лошади, и такие же нервные, смуглые, нездешние бойцы с их непонятной гортанной речью.
В голове эшелонов двигалась бригада — Ингушский и Черкесский полки под командой князя Александра Васильевича Гагарина.
Гагарин всю свою жизнь провел в армейской кавалерии и всю жизнь был отличным строевым офицером, — чему нисколько не мешали ни его кутежи, ни его долги. Добровольцем уехал на японскую войну и там отличился. А теперь это был генерал лет шестидесяти с коричневым лицом, сизым носом и неуклюжей походкой старого кавалериста. На лошади князь преображался и молодел.
Вдоль маленькой станции, двухэтажной, деревянной, с неизменной кирпичной башней водокачки, вытянулся эшелон. Гагарин, тяжело ступая ревматическими ногами, прохаживался по платформе с несколькими офицерами. Сквозь широкие квадраты зияла внутренность товарных вагонов. Там стояли и сидели, свесив ноги наружу, всадники. Пофыркивали лошади, глухо ударяя копытами о деревянный помост.
Через час будет подан паровоз, и эшелоны один за другим будут подтягиваться к Гатчине. А еще с ночи и к самой Гатчине, и к ее флангам брошены были разъезды не только черкесов и ингушей, но и других полков дивизии... И от них, как и от разъездов своей бригады, князь Гагарин получал донесения.
И в это солнечное августовское утро приближался вдоль полотна скачущий на взмыленной лошади всадник. Напоследок огрел коня плетью, спружинившийся конь одним броском очутился на шпалах, и всадник подлетел к остановившейся группе офицеров, с чисто горским молодечеством круто осадив коня, хищным кошачьим движением соскочил и, приложив руку к папахе, подал Гагарину клочок бумаги.
Князь вслух прочел карандашные строки:
«Доношу вашему сиятельству, что с десятью всадниками занял Гатчину и захватил артиллерию. Великого князя в Гатчинском дворце не оказалось. По слухам, его высочество отвезен в Петроград. Что делать дальше? Корнет Тлатов».
Веселым смехом встречена была эта реляция. Гатчину, с ее гарнизоном в несколько тысяч, захватил разъезд из нескольких всадников. Ясно, что о сопротивлений никто и не помышлял. С такой же легкостью должен пасть и Петроград.
Лицо Гагарина, одинаково спокойное и в бою, и в мирной обстановке, не отразило ничего. Он только оказал:
— Карандаш и бумагу.
Кто-то протянул карандаш, кто-то вырвал из записной книжки листок, а третий кто-то подставил свою полевую сумку. И Гагарин дрожащей рукой набросал:
«Корнету Тлатову. Удерживайте Гатчину до нашего прихода. Генерал-майор князь А. Гагарин».
С такой же легкостью, с таким же приблизительно количеством всадников, без потерь с обеих сторон занимали разъезды Дикой дивизии подступы к Петрограду. Блестящее начало, сулившее такой же блестящий конец. И офицеры, окружавшие князя Александра Васильевича, настроены были оптимистически, и на этом безоблачном, как ясная лазурь небес, оптимизме была единственная тучка — медлительность.
Сам Гагарин, этот поживший генерал с молодой, пылкой, крепкой душой, высказывал:
— Я кавалеристом был всю свою жизнь и умру им! А штаб дивизии делает из меня какого-то дипломата. «Продвигайтесь, внимательно считаясь с обстановкой. Соблюдайте политику с железнодорожниками». Какая обстановка? Что там еще за политика? Мне дан приказ. Я его выполняю. Если бы железнодорожники вздумали мне препятствовать, я вешал бы их тут же, на станции. Потом еще Гатовский сегодня именем генерала Багратиона приказывает мне ждать в Гатчине дальнейших распоряжений. Я этот гатчинский антракт для дела» считаю вредным. Только в непрерывном движении сохраняется дух для последнего решительного удара.
Все кругом возмущались штабом дивизии, из своего глубокого тыла весьма двусмысленно и сбивчиво руководившим наступлением.
— Ваше сиятельство, разрешите вам доложить, — молвил Тугарин, — эта лисица Гатовский ведет какую-то двойную игру. Следовало бы, порвав с ним всякую связь, идти без всяких антрактов, а если, судя по донесениям, за Гатчиной разобран путь, это не существенно. Сорок верст до Петрограда сделаем походным порядком. Тугарина поддержал Баранов:
— Конечно, походным порядком! Конечно, порвать всякую связь. Надо считаться с психологией «туземцев». Они темпераментны и нервны; бездействие влияет на них сначала угнетающе, а потом разлагающе. Да и мало ли какие могут еще выявиться вдруг внешние причины. Теперь такое время: каждый час может поднести самые нежданные, негаданные сюрпризы.
Молча слушал Гагарин. Он был согласен и с Тугариньш, и с Барановым, и с остальными, кто молча одобрял их. Разумеется, правда на их стороне, но без малого сорок лет офицерской службы впитали в плоть и кровь Гагарина подчинение прямому начальству. Он не мог понять, как это можно не выполнить приказ, и в то же время понимал, что от удачи или неудачи похода зависит судьба России.
Патриот-монархист боролся в нем с дисциплинированным солдатом и, колеблясь, не взяв еще определенного решения, он отклонил его до Гатчины. «Там будет видно», — успокаивал он себя.
А на станцию прибывали из Петрограда некоторые офицеры Дикой дивизии — офицеры, которым мучительно хотелось наступать вместе с дивизией на Петроград.
Всем легко удалось прорваться. Они сообщали свежие новости: Керенский мечется в истерике. Ищет спасения в объятиях большевиков и наводнил Зимний дворец матросами с крейсера «Аврора», запятнавшими себя недавно чудовищными злодействами. Эти матросы забрызганы! свежей, еще не успевшей высохнуть кровью, кровью своих же офицеров, поголовно вырезанных и замученных ими. Убийцы с «Авроры» несут в Зимнем дворце все внешние и внутренние караулы вместо юнкеров. Юнкера ,под подозрением в сочувствии Корнилову, и глава Временного правительства не доверяет ему.
В штабе петербургского военного округа паника. Там не скрывают своей обреченности: «Придут «туземцы» и всех нас перевешают».
К сожалению, главные агенты Корнилова, получившие крупные суммы для поднятия восстания в самом Петрограде, оказались далеко не на высоте. Это генерал Шлохов и инженер Фисташкин. Их нигде нельзя было найти, и только случай помог напасть на их след. Они две ночи кутили на «Вилла Роде», для дела палец о палец не ударив. Из трусости или из каких-нибудь других соображений, эти господа не вошли в соприкосновение ни с военными училищами, ни с офицерскими организациями. Они перенесли свою штаб-квартиру на «Вилла Роде». Там они проявляют большую активность.
Смольный, обыкновенно такой шумный, разгульный, вымер. Живой души нет. Депутаты похрабрее сидят на Финляндском вокзале, готовые в любой момент к бегству. К услугам их поезд, стоящий под парами. Депутаты менее храбрые уже очутились в Белоострове, на самой границе.
Оборона Петрограда более чем смехотворна. Министр земледелия Чернов руководит установкой батарей. Что можно еще прибавить? Вчерашняя подпольная крыса возомнила себя артиллерийским генералом!
Вообще, вести благоприятные.
Только вечером головной эшелон со штабом бригады подходил к Гатчине, манившей и звавшей во мраке своими огоньками.
Перед самой Гатчиной стояли минут двадцать среди поля. В вагон князя вошел Тугарин и доложил через адъютанта о своем желании видеть командующего бригадой.
— Что скажете? — спросил Гагарин,
— Ваше сиятельство, разрешите мне сделать глубокую разведку.
— Что вы называете глубокой разведкой? До Пулковских высот?
— Значительно дальше, — ответил Тугарин.
— До Нарвских ворот?
— Еще дальше!
Князь понял. Тугарин, отчаянная голова, желает побывать в Петрограде еще до появления там авангардов дивизии. И побывать не как-нибудь, а в конном строю, сея панику среди левых и окрыляя надеждой девять десятых населения столицы, измученного, истерзанного безвластием керенщины и произволом засевших в Смольном бандитов. Конечно, желание Тугарина риск и безумие, но разве сам он, князь, в молодости не безумствовал, и разве, вообще можно указать предел молодечеству и лихости настоящего кавалерийского офицера?..
Он только сказал:
— Не вздумайте взять с собой целую сотню.
— Никак нет, ваше сиятельство, самое большое — всадников двенадцать вместе со мной.
— И потом... потом, вы сами понимаете, Тугарин, авантюра головоломная.
Тугарин ответил с каким-то вдохновенным лицом и с ноткой неотразимо проникновенной убедительности в голосе:
— Ваше сиятельство, после отречения государя императора, после того, что вся эта сволочь сделала с Россией, уже ничего не страшно.
Князь повернулся к окну и как-то уже слишком внимательно углубился взглядом в мутные вечерние дали... Затем, фыркнув носом, достал платок...
— Черт возьми, насморк схватил! — и, вместо носа, поднес платок к глазам. — Ну, голубчик Тугарин, ступайте! Разрешить я вам не могу, но и запретить не могу! Официально я ничего не знаю. Ступайте с Богом!
С Тугариным вызвались в глубокую разведку два офицера — корнет Юрочка Федосеев и прапорщик Раппопорт, петербургский помощник присяжного поверенного. Раппопорт, когда пришел его срок, выбрал Дикую дивизию. Длинная черкеска сидела на нем, как подрясник, так одевались «по-кавказски» еще разве Секира-Секирский и корнет Кухнов. Но, будучи внешне забавным, Раппопорт обнаружил совсем не адвокатскую смелость: его всегда тянуло вперед. Он сам напрашивался в разведку. Так было и в данном случае. Он так трогательно умолял взять его, что Тугарин не мог да и не хотел отказать. Из всадников Тугарин выбрал восемь ингушей, сплошь Георгиевских кавалеров, готовых идти за ним хоть на край света. Среди них был семидесятилетний Бек-Боров, всадник еще конвоя императора Александра II, сухой, цепкий наездник с крашеной бородой.
С рассвета двинулись переменным аллюром по обочинам старого Гатчинского шоссе.
Как ни опереточно была поставлена защита Петрограда, но все же эти одиннадцать всадников шли навстречу полной неизвестности. Какая-нибудь засада какого-нибудь взвода стойкой пехоты могла, укрывшись, перестрелять их. И несмотря на это, а может быть, именно поэтому, настроение у всех было бодрое, приподнятое, охотницкое. И такое же бодрое, солнечное занималось утро в ясной дали и в отчетливых контурах.
По временам Тугарин цейсовским биноклем своим ощупывал местность, а ингуши острыми глазами горцев видели то, что. он видел в бинокль.
Верстах в двадцати от Гатчины,, оставшейся позади, поперек шоссе — тяжелая батарея. Хоботы орудий смотрели в землю, и в момент стрельбы в землю же неминуемо должен уходить снаряд.
Офицеры хохотали над такой невиданной установкой орудий.
Подъехали вплотную, держа на всякий случай винтовки наготове. Но эта предосторожность
оказалась совершенно излишней. Солдаты артиллеристы не только не проявили никаких враждебных намерений, но встретили разъезд более чем радушно. По выправке и внешности это были кадровые артиллеристы.
— Здорово, братцы! — приветствовал их Тугарин.
— Здравия желаем, ваше высокоблагородие! — подтянуто, дружно ответили солдаты!
— Что же это ваши пушки повесили носы?
— А это уж не ваша забота, — улыбаясь, молвил бравый унтер-офицер, — начальство приказало, а нам хоть бы что.
— Какое начальство?
— Новое! Приезжал на машине вольный один, патлатый... Бог его знает, кто. Назвался, что мужицкий министр он, Чернов по фамилии. Поставьте, говорит, пушки этак. Мы и поставили. Сказывают, Корнилов идет. Разогнал бы эту сволоту. Смотреть противно, что делается.
— А сзади вас что? — спросил Тугарин.
— Да там верст за пять рота семеновцев.
И, действительно, вскоре наткнулись всадники на большую пехотную заставу. Шагов за восемьсот пехота выкинула белый флаг. Оказалась рота семеновцев, не запасной сброд, а настоящие, побывавшие в боях гвардейцы.
И здесь то же самое, что и на батарее: удовольствие, что наконец-то «разгонят эту сволоту». Теперь уже не было никаких сомнений: Петроград можно голыми руками взять.
— Счастливого пути! — пожелали семеновцы.
— Увидите, мы возьмем Петроград. Мы — разъезд конного Ингушского полка! — с каким-то мальчишеским задором похвалялся Раппопорт.
— Как это дико все, в конце концов. Я, помощник присяжного поверенного, интеллигент, горожанин, трясусь на высоком азиатском седле, одетый в черкеску, которую видел раньше только на картинках, а другой, такой же, как и я, помощник присяжного поверенного, горожанин и интеллигент, сидит в Зимнем дворце притворяясь, что властвует над Россией, и мы с ним враги. Мы, какой-нибудь год назад уничтожавшие бутерброды в буфетной комнате окружного суда. Разве это не дико, разве не дико, что я — прапорщик Ингушского полка, а он — глава Временного правительства?
Не встретив больше на пути никаких батарей, никаких пехотных застав, разъезд, втянувшийся в предместья столицы, миновал Триумфальную арку Нарвских ворот. Отсюда началось уже соприкосновение с Петроградом.
Кучи солдат, бродивших по улицам, одуревших от безделья и лузганья семечек, завидев всадников в непривычной для глаз форме, кидались в первую попавшуюся подворотню, кидались с криком:
— Черкесы пришли!
И это «черкесы пришли» бежало вперед назад, вправо и влево.
Через час-другой уже не было в Петрограде улицы, не было квартала, где бы «своими собственными глазами» не видели бы черкесов. Никогда не -воевавшие солдаты и рабочие говорили об этом со страхом, боясь расплаты за свои безобразия и бесчинства. Обыватели, жертвы всех этих безобразий, говорили о черкесах с восторгом. Наконец-то они сметут заодно и слюнявую керенщину, и разбойно-большевистский совет!
Но все, решительно все прятались — и те, что боялись черкесов, и те, что готовы были забросать их цветами. Первые — опасаясь расстрела на месте, вторые были запуганы и колебались, не зная, чья возьмет?..
Тугарин чувствовал себя хозяином положения. Теперь уже нечего опасаться каких бы то ни было сюрпризов. Лучший союзник одиннадцати всадников — навеянная ,ими паника. Она создает вокруг них мертвое пространство, она множит маленький разъезд в сотни и тысячи раз.
На Забалканском проспекте, у «Серапинской» гостиницы, решено было сделать коротенький привал и подкрепиться. Офицеры и Бек-Боров вошли в ресторан, а ингуши остались коноводами. Через минуту им вынесли пирожков, холодного мяса. От водки они отказались как истые мусульмане. Отказался и Бек-Боров, но офицеры выпили по стакану очищенной.
А минут через десять все были уже на лошадях и, свернув по Фонтанке к Невскому проспекту, увидели знаменитых клодтовских коней. Гранитные цоколи их были сплошь заклеены революционными воззваниями, а одному из античных юношей вставлен был в руку красный флаг.
Тугарин хотел видеть Лару, хотел унестись к Таврическому саду. Их разделяли пять-шесть минут. Но свое личное он приберег напоследок: сначала в Смольный, в этот подлый всероссийский гнойник!
Но Смольный вымер. И там тихо, и там никто не выглядывает из окон. Только над вековыми деревьями кружатся с противным карканьем черно-синие вороны.
Депутатская мелкота разбежалась, попряталась, депутаты покрупней выжидают события, одни на Финляндском вокзале, другие почти на границе.
Между металлической оградой Таврического сада и низенькими флигельками офицерской кавалерийской школы подъехали всадники к дому Лары. У дверей стоял швейцар с густыми баками. Узнав Юрочку, он сорвал с головы обшитую галуном фуражку.
— Лариса Павловна дома? — спросил Юрочка.
— Никак нет. Ларису Павловну вчера увезли.
— Кто увез? Куда?
— Так что арестовали по ордеру Смольного...
Тайна «политического кабинета» на Захарьевской

Наступление сначала остановилось, как бы нерешительно повиснув в воздухе, и затем постепенно сошло на нет. Оно растаяло не перед хотя бы мало-мальски реальной силой — мы видели ее, эту силу! — а перед фантомом. Неудача эта была морально политической неудачей. Был ли еще хоть один случай в истории, чтобы спаянная дисциплиной, воинственная, отлично вооруженная кавалерийская дивизия очутилась в таком же бездейственном положении; перед «пустотой», в буквальном смысле слова; пустотой, где черновские орудия уперлись хоботами своими в землю и пехота весело и радостно пропускала разъезды «неприятеля».
Не было, наверное, не было. И по многим причинам. Первая и сама главная — генерал Корнилов, лишенный диктаторского честолюбия, диктаторского темперамента и диктаторского тяготения к власти, не повел дивизию сам, а предоставил ее Багратиону и Гатовскому, из коих один был трусом, а другой политиканствующим прохвостом. Эти двое — трус и негодяй, — оставаясь в тылу, погубили все. Но можно было бы еще спасти положение, если бы князь Гагарин, дотянувшись до Гатчины, посадил бы бригаду на коней и двинулся бы вслед за Тугариным, не ожидая приказания из штаба дивизии. А когда, наконец, получил приказ ожидать в Гатчине дальнейших распоряжений, не пренебрег этим и самовольно не двинулся вперед.
И еще виноват был генерал Шлохов и инженер Фисташкин, частью прокутившие, частью присвоившие миллион рублей, данных им на восстание в самом Петрограде.
Никола́й Никола́евич Бре́шко-Брешко́вский (8 [20] февраля 1874, Санкт-Петербург — 23 или 24 августа 1943, Берлин) — русский писатель, журналист, художественный критик,сценарист и режиссер.

Сын «бабушки русской революции» Е. К. Брешко-Брешковской; из-за ареста и ссылки матери с десяти лет воспитывался в семье дяди В. К. Вериго в Заславе на Волыни. По окончании Ровенского реального училища (1893) жил в Санкт-Петербурге, где быстро стал известным беллетристом.

После 1920 эмигрировал. Обосновавшись в Варшаве, выступал в периодике и выпустил несколько политических романов. В 1920-е—1930-е вышло свыше 30 польских переводов его романов и книг очерков. В 1927 по требованию властей покинул страну в связи с аллюзиями на события в Польше (в частности, на майский переворот 1926 года), обнаруженными в его романе «Кровавый май» (действие романа разворачивается в латиноамериканской стране). Жил в Париже. Сотрудничал в эмигрантской печати и во французских газетах.

Во время Второй мировой войны в Берлине служил в геббельсовском министерстве пропаганды. Печатался в газете «Новое слово». Погиб во время бомбардировки Берлина британской авиацией в ночь на 24 августа 1943.

Князь Маршани (Н.Н. Брешко – Брешковский, отрывок из книги «На белом коне», Берлин, 1922 г.) (I)

К настоящему времени имеется достаточно большое количество публикаций о службе ингушских воинов в русской армии в XIX и начале XX веков. Но однако многие имена все еще остаются безвестными современному читателю.Так, например, не освещены в должной мере боевые пути целых династий Базоркиных, Ахушковых, Маршани, Мамиловых, Альмурзиевых, Добриевых и других славных представителей ингушского народа, внесших заметный вклад в воинскую славу России. В результате многолетних поисков в архивах и библиотеках России и Грузии, нами были выявлены различные материалы, касающиеся службы ингушей. Нам представляется, что публикация некоторых из них может представить интерес для тех, кто хочет познать прошлое своего народа.
В знаменитой Дикой дивизии служили, наряду с другими ингушами, несколько представителей фамилии князей Маршани: Беслан, Магомет Кациевич и Зураб Хасултанович. Об этом свидетельствуют следующие данные:
Кн. Маршани Беслан, ст. урядник – Георгиевские кресты:
2-й степени № 2429
3-й степени №64576
4-й степени № 183969 (РГВИА. Ф. 2309, оп.1, д.320, л.125 об.)
Князь Маршани (Бестон, [Беслан –Г.Б.]), урядник Ингушского конного полка, переводится в прапорщики милиции с 6 июля 1915 г. («Русский инвалид», 1916г. №123, с.1).
Князь Маршани (Зораб) – Ингушский конный полк – переводится из прапорщиков в подпоручики с 20 апреля 1916 года.
(“Русский инвалид” 1916 г. № 264, с. 2).
Кн. Маршани Магомет Кациевич, прапорщик милиции (1917 г.) (РГВИА, ф. 2067, оп. 2 д.990.)
Писатель Н.Н. Брешко – Брешковский, известный нам как автор книги “Дикая дивизия”, выпустил в 1922 году, в Берлине, книгу “На белом коне”, где рассказывается о жизни Добровольческой армии. Мы предлагаем читателям отрывки из нее, касающиеся Маршани.



Известный русский писатель и публицист, представитель первой волны эмиграции, Николай Николаевич Брешко-Брешковский (1874-1943), в свое время военный публицист и писатель, в романе, написанном на основе фронтовых корреспонденций, рассказывает о т.н. Дикой дивизии. Кавказская Туземная конная наемная дивизия (в просторечии прославившаяся как "Дикая") была сформирована в 1914 году, вскоре после начала войны в составе шести полков — Дагестанского, Кабардинского, Чеченского, Ингушского, Черкесского и Татарского. На юго-западном фронте, сражаясь с австро-венграми и немцами, дивизия показала себя прекрасно. Наибольшую известность дивизия приобрела в 1917 году во время так называемого "корниловского мятежа", когда она в авангарде 3-го Конного корпуса двигалась на Петроград. Отчаянная попытка спасения России от надвигавшейся угрозы большевизма, как известно, не удалась, зато поминаемые в каждой газете "кровожадные" или, в зависимости от направления газеты, "доблестные" всадники прославились по всей стране. Брешко-Брешковского за его лихой стиль называли «русским Дюма», но для Дюма у него слишком мало диалогов.
Часть вторая

Два разных мира, две разные совести

События замелькали с такой стремительностью — воображение едва поспевало за ними, а мозг никак не мог ни объять, ни вместить. Это была не жизнь, а кинематограф. Но какой страшный кинематограф. Какая трагическая смена впечатлений.
Бунт в столице. Бунт запасных батальонов, давно распропагандированных, не желающих воевать, а желающих — это выгоднее и легче — бездельничать и грабить.
Петербург, такой строгий и стильный, очутился во власти взбесившейся черни.
Слабая, бездарная власть потеряла голову. Не будь она бездарной и слабой, она легко подавила бы мятеж, подавила бы только с помощью полиции и юнкеров. Новая революционная власть — в руках пигмеев. Эти пигмеи, в один день ставшие знаменитыми, убеждены, что это они вертят колесо истории. А на самом деле это колесо бешено мчит уцепившихся за него жалких, дрожащих пигмеев.
Мчит. Куда? К геростратовой славе или в бездну. Пожалуй, и туда, и туда.
Рухнула тысячелетняя Россия, сначала княжеская, потом царская, потом императорская.
Два депутата Государственной думы, небритые, в пиджаках и в заношенном белье, уговорили царя отречься. И он покорно сдал не только верховную власть, но и верховное командование.
Подписав наспех составленное на пишущей машинке отречение, самодержец величайшего в мире государства превратился в частное лицо, а через два-три дня — в пленника.
Низложенный император, теперь уже только семьянин, спешит в Царское Село к больным детям, но какой-то инженер Бубликов, человек со смешной, плебейской фамилией, отдает приказ не пускать поезд к революционной столице, и поезд, как затравленный, судорожно мечется между Могилевым и станцией Дно, никому неведомой, вдруг попавшей в историю, как попали в нее маленький Бубликов и маленький адвокат Керенский.
При этом первом демократическом министре юстиции медленно догорело великолепное старинное здание окружного суда, и были выпущены из тюрем все уголовные преступники.
Революция началась, как и все революции — под знаком отрицания права и под знаком насилия.
Тысячи недоучившихся студентов, фармацевтов, безработных адвокатов, людей ничему никогда не учившихся, надев солдатские шинели, нацепив красные банты, хлынули на фронт убеждать солдат, что генералы и офицеры — враги их, что генералам и офицерам не надо повиноваться и отдавать честь, ибо это унижает человеческое достоинство. Этих гастролеров обезумевшие солдаты носили на руках и верили им гораздо больше нежели тем, кто около трех лет водил их в бой и вместе с ними сидел в окопах под неприятельским огнем.
Темные разнородные силы, сделавшие революцию, выбрали удобный момент. Еще два-три месяца и, оставайся русская армия стойкой, дисциплинированной, Россия победила бы, победила бы даже без наступлений. Держаться 6ыло легко, имея под конец такую же мощную артиллерию, какая была у противника. Целые горы снарядов громоздились под открытым не бом на всем пространстве необъятного фронта. Этих запасов смертоносного металла с избыт- ком хватило бы, чтобы под осколками его по легла истощенная, измученная германская армия.
Но теперь, Когда русские дивизии и корпуса превратились в митингующие дикие орды, если и опасные кому-нибудь, то только своим же собственным офицерам, — теперь немцы могли вздохнуть свободно. Теперь для них восточный фронт был вычеркнут, остался один только лишь западный.
Успехи фаланг Макензена с их артиллерийским пеклом побледнели перед этой неслыханной бескровной победой.
Революционная власть демагогически, с маниакальным упорством вдалбливала в головы людей в серых шинелях:
— Солдату — все права и никаких обязанностей!
И армия — не могло быть иначе — разлагалась. Особенно удачно протекало разложение в пехоте. Кавалерия, более дисциплинированная и в силу меньших, нежели у пехоты, потерь, имевшая в рядах своих кадровых солдат и офицеров, не так поддавалась преступной пораженческой агитации.
Но все же частями, в коих совсем не чувствовалась буйная и безумная, сменившая империю анархия, были мусульманские части: Дикая дивизия, Текинский полк и крымский конный Татарский.
Дикую дивизию революция застала в Румынии.
Тщетно пытались полковые и сотенные командиры втолковать своим «туземцам», что такое случилось и как повернулся ход событий. «Туземцы» многого не понимали и, прежде всего, не понимали, как это можно быть «без царя». Слова «Временное правительство» ничего не говорили этим лихим наездникам с Кавказа и решительно никаких образов не будили в их восточном воображении. Они постановили так:
— Царю не следовало отрекаться, но если он отрекся — это его державная воля. Они же, «туземцы», будут считать, как если бы ничего не изменилось. Революция их не касается и если русские армейские солдаты безобразничают и оскорбляют своих офицеров, то для них, «туземцев», свое начальство есть и останется на такой же высоте, как это было до сих пор. У армейских солдат — своя совесть, у горцев Кавказа — своя. И в силу этой самой совести, повинуясь офицерам и своим муллам, они без царя будут воевать с такой же доблестью, как воевали при царе.
И еще не могли они понять, как это военный министр может быть из штатских людей. Как это можно отдавать воинские почести человеку в пиджаке и в шляпе. Вначале хлынувшие на фронт агитаторы из адвокатов и фармацевтов, загримированных солдатами, пробовали начать разрушительное дело свое среди «туземцев», но каждая такая проба неизменно завершалась весьма плачевно для этих растлителей душ.
В лучшем случае «туземцы» избивали их нагайками, в худшем — выхватывали кинжалы, и тогда уже офицеры вмешательством своим спасали жизнь агентам Керенского.
Агенты, у коих при неуспехе наглость сменялась трусостью, униженно благодарили офицеров, получая от них весьма назидательную отповедь:
— Пусть ваши революционные головы хоть слегка призадумаются над этим: вы зачем шли к нам в дивизию? Чтобы расшатать авторитет наш среди всадников, как это вы сделали в армии? Но именно потому, что авторитет наш остался в полной мере и не вам поколебать его, потому-то вы и целы и не превращены в котлеты кинжалами горцев. Да будет это вам уроком. Не суйтесь больше к нам! Лозунги ваши здесь не ко двору, не могут иметь успеха. Чем вы берете в армии? Тем, что говорите: «Вы теперь свободные граждане, бросайте фронт и с винтовками ступайте в тыл делить помещичью землю». И армейцы, с их отвращением к войне, с шкурническим страхом быть убитыми, с их жадностью к чужой земле, слушаются вас. Для наших же горцев война — желанная стихия, а смерть в бою — почетный удел джигита, вот почему вас встречают не аплодисментами, а нагайками и кинжалами. Кроме того, наши горцы не собираются делить чужую землю — им достаточно своих аулов и своих пастбищ; уносите же подобру-поздорову ваши ноги да и товарищам вашим передайте, чтобы обходили «туземцев». Больше мы никого из вас выручать не будем. Пусть они режут вас, как баранов! Да вы и не стоите лучшей участи. Все вы мерзавцы, предатели и ведете Россию к гибели!
С тех пор закаялись агитаторы смущать горцев, избегая даже показываться по соседству с Дикой дивизией. На что Керенский, и тот, несмотря на все свое желание посетить Дикую дивизию, так и не решился приехать. Ему дано было понять, что его дешевое красноречие не только не будет иметь успеха, а, фигурально выражаясь, он будет встречен «мордой об стол».

Это уже не был нежно разметавшийся на холмах и долинах весь в зелени Киев. Это не были апартаменты «Континенталя». Это был маленький номер маленького загрязненного отеля в провинциальном городе Яссы, временной столице Румынии. Немцами занят был Бухарест. Королевская семья и весь двор переехали в Яссы.
Но офицеры Дикой дивизии, собравшиеся в маленьком номере гостиницы «Траян», были все те же! Революция почти никого из них не сломала, не поколебала, не принизила, и этим в значительной степени обязаны они были своим всадникам, тоже не сломленным и не поколебленным.
Когда армейские солдаты избивали своих офицеров, оскорбляли, плевали в лицо не только в переносном, а в самом подлинном значении слова, — среди этого безумия и полного развала «дикие» горцы казались еще дисциплинированнее, чем до революции.
Яссы были таким же тылом для румынского фронта, каким был Киев для юго-западного. И в Яссы, как и в Киев, укрывались офицеры «туземной» дивизии отдохнуть и развлечься.
В табачном дыму, за стаканом местного вина обсуждались события. Обсуждались в сотый, а может быть, в тысячный раз. Наболевшее всегда и остро, и жгуче, и ново являет собой незаживающую рану.
Адъютант Чеченского полка Чермоев, с заметным кавказским акцентом, приятным и мягким, поблескивая умными живыми глазами, убеждал:
— Если бы конвой государя состоял не из казаков, а из наших горцев, как это было при Александре II, конвой не допустил бы отречения.
— Как это мог бы конвой не допустить? — не понял Юрочка и обиделся за государя.
Баранов, не дав ответить Чермоеву, накинулся на Юрочку со свойственной ему, Баранову, резкостью, не допускающей возражения:
— Вот, вот, все вы такие! Всё вы в шорах! Потому и нет царя, потому погибла Россия. Я знаю, знаю наперед, что вы скажете! Раз, мол, царь отрекся, верноподданные должны покорно с этим примириться. А между тем как раз наоборот. Долг верноподданного рассуждать, а не слепо повиноваться. Отречение было вырвано у государя силой или почти силой, а поэтому надо было аннулировать это отречение тоже силой! Чермоев прав! Туземцы конвоя не приняли бы этого пассивно. Они по-своему расправились бы и с теми, кто приехал «отрекать» государя, да заодно и с теми генерал-адъютантами, которых он осыпал милостями и которые отблагодарили его, участвуя в заговоре против него.
— Баранов не знает полумер и полутонов, — заметил Юрочка, — что же, по-вашему, Алексеева и Рузского следовало повесить?.
— Тут же, перед поездом, на фонарных или каких там еще столбах! — горячо подхватил Баранов. — Изменники, изменники с генерал-адъютантскими вензелями! Разве все загадочное поведение Алексеева в ставке не измена? Разве поведение Рузского в Пскове не измена? А как он осмелился кричать на государя и, вырвав у него вместе с приехавшими депутатами Думы отречение, воспротивился вернуть, когда спохватившийся государь потребовал назад? Это не измена? Помните, по воле государя нашей дивизии приказано было грузиться, чтобы идти в Петроград и не допускать никаких мятежных выступлений? И уж будьте спокойны, революции не было бы, — уверенно пообещал Баранов. — И что же? В самый последний момент приказ был отменен, и мы остались на фронте. «Туземцы» в Петрограде — это не входило в план алексеевых и рузских. А получилось вот что! — порывисто подойдя к окну, Баранов широким жестом показал вниз на площадь, с загаженным фонтаном посередине. Площадь была запружена скучающими, одуревшими от праздности и безделия русскими солдатами. Всклокоченные, немытые, в расстегнутых гимнастерках, с нацепленными куда попало красными бантами, они давно утратили не только воинский, но и человеческий вид. Это была толпа, лущившая семечки, готовая митинговать, грабить, насильничать, делать все, что угодно, только не подчиняться своим офицерам и не воевать.
И хотя эта картина была до отвращения знакомая, но вслед за Барановым и все остальные подошли к окну. Летний воздух, пыльный и мутный, прорезался певучим сигналом — гудком королевской машины.
Сухой, горбоносый профиль короля Фердинанда. Рядом — его начальник штаба генерал Прецан. Толпа русских солдат препятствовала движению. Королевская машина замедлила ход. Солдаты с неприятной тупостью смотрели на союзного монарха. И ни одна рука не потянулась отдать честь, ни одна! Какая там честь, когда этим солдатам внушалось, что здешнего короля надо так же свергнуть, как свергли они у себя Николая.
Баранов, покраснев, захлопнул окно. И все кругом вспыхнули. Было стыдно, мучительно стыдно за русскую армию...
Что должен был думать о ней этот русский фельдмаршал в голубой форме румынского генерала? А ведь всего несколько месяцев назад он пропускал мимо себя русские полки, шедшие на фронт, и, сам солдат с головы до ног, восхищался их молодецким видом, выправкой, подтянутостью. Казалось, с такими бойцами можно опрокинуть какую угодно мощь, даже германскую!
Казалось, тогда... А теперь...
И Тугарин, вслух заканчивая предполагаемые мысли румынского короля, после некоторой паузы молвил:
— Да, был царь, была армия, а нет царя, нет и армии, вместо армии — сброд, сволочь... И от стыда, и от боли так горит лицо, так горит, как если бы тебе надавали пощечин…
— А главное, главное, — подхватил Юрочка, — весь ужас тех, кто понимает и болеет, ужас в сознании нашего собственного бессилия, нашей полной беспомощности. Никто и ничто не в состоянии прекратить этот стихийный развал. Мы, то есть не мы лично, а Россия и с нею армия, да и мы, пожалуй, мы обреченные! Все катилось по наклонной плоскости, докатилось и рухнуло в бездну...
— Опомнись, Юрочка, если все мы будем думать как ты, сохрани и помилуй Бог! — возразил Тугарин. — Тогда мы, разумеется, обреченные. Но нет же, нет, тысячу раз нет! Все это, — и он показал на окно и на площадь, можно остановить на самом краю бездны, и не только остановить, а и железной рука взнуздать, навести порядок! И эта рука должна явиться справа, но, смахнув слюнявую керенщину, она явится слева. И тогда вся эта орда, пускавшая папиросный дым чуть ли не в лиц Фердинанду, будет закована в цепи такой дисциплины, какой никогда не снилось ни одной императорской армии! Это будет полчище apaкчеевских шпицрутенов! — твердо, как-то пророчески звучал голос Тугарина.
И все поверили, поверили, что так именно и будет, если не явится диктатура справа, он придет слева.
— Но что же делать? Где выход? — с тоской вырвалось у Юрочки.
— Выход? — резко переспросил Тугарин. — Выход единственный. Выжечь каленым железом гнойник, ударить по тому самому месту где началось, откуда пошла зараза. Захват Петрограда, беспощадное физическое уничтожение совета рабочих депутатов, несущего большевизм, и твердая национальная власть! Все это может проделать одна кавалерийская дивизия, лучше всего «туземная»! Но, конечно, не с таким ничтожеством и трусом, как наш Багратион, во главе.
Эта беспощадная характеристика ни в ком не встретила возражения.
Великий князь Михаил уже давно покинул дивизию. Вначале он командовал конным корпусом, а потом назначен был на пост генерал-инспектора кавалерии. Дикую дивизию получил князь Багратион, пустой человек, бесталанный генерал, болтун, трусливый не только на боевом поле, где он, кстати, ни разу не был, но и в житейском, и да политическом значении слова.
— Великий князь, — продолжал Тугарин, — теперь гатчинский узник. Эта сволочь из coвeта рабочих депутатов контролирует каждый его шаг. А нам, нам он нужен был бы как знамя. Его можно освободить, похитить, наконец, вместе с ним войти в Петроград и провозгласить императором...
— Но ты же сам знаешь великого князя, — ответил кто-то, — великий князь питает отвращение к власти. Вспомни, как легко он сдал ее, сдал свое право на престол после отречения государя.
— Как смеет он питать отвращение к власти когда Россия гибнет? — с засверкавшими глазами ударил по столу Тугарин. — Силой заставили бы идти вместе с нами. Лучше ему быть нашим пленником, своих верноподданных, чем пленником засевшей в Смольном черни — черни, предводимой адвокатишками и фармацевтами. Если мы настоящие монархисты, любящие родину, мы должны действовать революционно, откинув мертвую дисциплину, откинув слепое повиновение. В этом я вполне схожусь с Барановым. Если бы все офицерство мыслило так, все было бы иначе, и государь стоял бы во главе армии и не был бы сослан в Тобольск. Даже после отречения его надо было увезти на фронт и, не считаясь с его волей, «заставить» продолжать быть императором. Потребовать усмирения Петрограда. И усмирили бы. Усмирили бы железом и кровью. Но, повторяю, даже теперь не поздно. Весь вопрос в сильном смелом человеке, который повел бы и за которым пошли бы. Генералы наши провалились на экзамене. Да и зачем непременно генерал? Пусть это будет боевой полковник, пусть это будет ротмистр, поручик, мы ему все подчинимся, а с таким, как Багратион, будем до конца пить из чаши унижения и позора…

Корнилов настоял на Дикой дивизии

Савинков знал про это, знал и про легендарное бегство Корнилова из австрийского плена. Знал, что на этого человека можно смело рассчитывать. А как мало вообще людей, на которых можно рассчитывать! Савинкову, воспитанному в революционном подполье, с его предательством и ложью, это было особенно знакомо. Как и все хитрые, скрытные люди, Савинков начал с наименее интересного ему, а самое интересное приберегал напоследок.
Закурив сигару и поглядев на свои розовые, отшлифованные ногти, он спросил:
— Лавр Георгиевич, каково положение на фронте? Что говорят последние сводки?
— Никогда еще ни одна армия не была в таком. постыдном положении, — ответил главковерх, — постыдном и, вообще, я бы сказал, это что-то дико чудовищное! Армия перестала существовать как боевая сила не от натиска, не от поражения, а от агитации... Рига может пасть со дня на день.
— Как? — удивился бы, если бы мог удивляться этот холодный, выдержанный человек. — Там жиденькая цепочка немцев, наша же Двенадцатая армия самая многочисленная изо всех.
— Да, мы кормим 600000 ртов на Рижском фронте, — согласился Корнилов, — в окопах же наших еще более жиденькая цепочка, чем у немцев. Неудивительно, если в этих же самых окопах агент-прапорщик Сивере издает для солдат коммунистическую газету.
— А почему вы не прикажете его арестовать?
— Я приказал большее — повесить его, но он пронюхал об этом и скрылся...
— А на австрийском фронте?
— На австрийском начинается выздоровление. Особенно после расстрелов. Солдатские орды превратятся вновь в армию, но при одном условии: при уничтожении совета рабочих депутатов. Пока там у вас, в Петрограде, имеется этот гнойник, мы бессильны, и не только Ригу, но и коротким ударом немцы могут взять Петроград.
В последнее сам Корнилов не особенно верил, и сам не особенно допускал, но ему нужен был моральный эффект, и он достиг своего. Бледное, как бы застывшее навсегда, малоподвижное лицо Савинкова отразило какое-то подобие волнения.
— Падение Петрограда? Столицы? Это был бы неслыханный скандал и позор! Что сказали бы наши союзники? Нет, нет, этого не может быть, — и холодные светлые глаза Савинкова встретились с узенькими монгольскими глазками Корнилова.
Корнилов пожал плечами.
— В Петрограде сто двадцать тысяч обленившихся, развращенных шкурников в военной форме и ни одного солдата! Кто мог бы. оказать сопротивление немцам? Юнкера? Но грешно и преступно посылать на убой лучшую военную молодежь, эти наши кадры нашего будущего, с тем, чтобы растленная, обленившаяся сволочь продолжала тунеядствовать и грабить...
— Да, это более чем страшно... — задумался военный министр. — Тогда... тогда отчего бы вам, Лавр Георгиевич, не усилить петроградский гарнизон какими-нибудь свежими, боеспособными частями?
— Это единственный выход, — ответил Корнилов.
И оба помолчали, глядя друг на друга. И теперь только Савинков понял, что Корнилов сознательно преувеличивает опасность и что усилить петроградский гарнизон желает не столько против немцев, сколько для расправы с советами...
И хотя в этом же самом кабинете, на туже самую тему, эти же самые собеседники уже поднимали разговор, но чувствовалось, что Корнилов потому ходит вокруг да около, что не доверяет Савинкову. Для него Савинков хотя и не Керенский, конечно, хотя и стоящий за дисциплину, в войсках, но все же революционер, существо мало понятное и чуждое.
Савинков решил разбить лед сомнений. А это он умел при желании. Голос его зазвучал подкупающей теплотой:
— Лавр Георгиевич, я, как говорят французы, человек «трудный». Я вообще мало кого уважал в своей жизни, но вам я отдаю должное. Вы большой солдат и большой патриот... Вы научили меня думать о генералах несколько иначе, чем я думал до сих пор. Дадим же друг другу аннибалову клятву действовать вместе плечом к плечу во имя России! 'Сбросим маски, сбросим иносказательность. Наши мысли сводятся к одной точке — Смольный! Вашу руку!
И через письменный стол потянулись и соединились в пожатии крупная, холеная, узкая рука военного министра к маленькая смуглая рука главковерха.
Савинков прибавил:
— Александр Федорович с нами. Я убедил его, убедил, наконец, что невыносимо глупо и унизительно положение Временного правительства рядом с совдепом, этим филиальным отделением германского штаба. И от имени его, Александра Федоровича, я приехал к вам и его именем говорю: давайте общими силами раздавим гадину! Как это вам рисуется технически? Уцелели еще от разложения части, на которые вы могли бы положиться безусловно?
Соображая, Корнилов сузил свои и без того узкие глаза.
— Что же, я могу поручиться за несколько ударных моего имени батальонов. Но, во-первых, они необходимы на фронте. Как организованная физическая и моральная сила они исполняют обязанности заградительных отрядов. А затем, ведь ударные батальоны — пехота, в таких же стремительных захватах городов, неукрепленных и незащищенных, необходима конница. Да она и больше бьет по воображению... обывательскому воображению, — добавил верховный.
— Это верно, — согласился военный министр, — в декоративном отношении один всадник эффектнее десяти пехотинцев. Но какие же именно кавалерийские части вы имеете в виду? Гвардию?
Корнилов отрицательно покачал головой.
— К моему глубокому изумлению гвардейская конница так разложилась, как и ожидать нельзя было! Помните, вы приезжали ко мне в Бердичев, я командовал юго-западным фронтом, а вы были нашим комиссаром? Помните, на вокзале караул из кавалергардов? Разве можно было узнать в этих всклокоченных, немытых, заросших волосами, в расстегнутых гимнастерках людях недавних подтянутых красавцев, по выправке и по внешности не знавших во всем мире никого и ничего равного себе? Изо всей гвардейской конницы дисциплинированы еще кирасиры... его величества, — машинально, по старой привычке, сказал Корнилов и поправился: — Желтые кирасиры, и только благодаря доблестному командиру своему князю Бековичу-Черкасскому. Вся же остальная гвардейская конница никуда и ни за кем не пойдет. Да то же самое и из армейской я не вижу возможности набрать надлежащий верный кулак. Вся надежда на Дикую дивизию.
— Это немыслимо, — запротестовал Савинков.
— Почему?
— Недопустимо, чтобы кавказские горцы освобождали Россию от большевиков. Что скажет русский народ?
— Спасибо скажет! Когда вы, Борис Викторович, за революционную работу свою сидели в тюрьме, не все ли равно было вам, кто открыл бы вашу камеру для побега — русский или татарин? Я думаю, все равно, лишь бы унести свою голову. Так и здесь.
— Отчасти вы правы, но... — и после некоторой паузы Савинков произнес то, что было для него настоящим поводом для нежелания бросить на Петроград Дикую дивизию. — Видите ли, подавляющее большинство офицеров этой дивизии, все эти кавказские и русские князья, — элемент монархический,, реакционный. Дорвавшись до Петрограда, они начнут вешать всех инакомыслящих...
— Если они перевешают совет рабочих депутатов, честь им и слава!
— Да, но войдя во вкус, они могут не ограничиться советом. Наверное, так и будет. Они за компанию вздернут и Временное правительство, а это повело бы к восстановлению монархии.
«А, ты боишься за собственную холеную шкуру!» — подумал Корнилов и продолжал вслух:
— Нет, почему же? На Временное правительство никто не посягнул бы. А за Дикую дивизию я прежде всего вот почему, мой приказ или должен быть выполнен, или его нельзя отдавать. В Дикой дивизии я уверен. Мой приказ они выполнят. Она пойдет, дойдет и войдет.
Увидев, что Савинков все еще колеблется, а без него никакие решения не могут быть приняты, Корнилов постарался найти компромисс.
— Хотя я и не согласен с вами, но, дабы не было впечатления, что Россию спасают одни только горцы Северного Кавказа, я могу параллельно двинуть конный корпус... В относительном порядке находятся еще части генерала Крымова. Вы его знаете. Отличный боевой генерал. А его убеждения никак нельзя назвать крайне правыми.
— Генерал Крымов вне подозрений, — подтвердил Савинков, — лично я, однако, предпочел бы одного генерала Крымова без Дикой дивизии.
— Дикая дивизия своего рода страховка. А что, если корпус Крымова не дойдет? Я надеюсь на него, но полной веры у меня нет. Провал же всей этой карательной экспедиции грозит полным крушением и тыла, и фронта. Это была бы уже катастрофа.
— Пусть будет так! — скрепил Савинков. — Когда вы считаете удобным выступить?
— В сентябре, после Московского совещания, которое, конечно, не приведет ни к чему и будет лишь одним лишним морем митинговой и полумитинговой болтовни...
УЧАСТВОВАЛА ЛИ КАВКАЗСКАЯ ТУЗЕМНАЯ ДИВИЗИЯ В ЗАГОВОРЕ КОРНИЛОВА?…

Подпоручик Атаби Бонухоевич Базоркин

29 августа наконец узнали достоверно о заговоре Корнилова. Это было на станции Сусанине в 50 верстах от Петрограда. Узнали из газеты «День», а 31 августа узнали из газеты «Известия» о той роли, какую играл начальник нашей дивизии генерал Багратион.
В газетах о Дикой дивизии много «за» и «против», а между тем дело обстоит так
В первых числах августа, когда дивизия стояла в Подольской губернии, стали распространяться слухи, что дивизию перебрасывают на северный фронт, а через некоторое время дивизия была погружена в вагоны и отправлена действительно по направлению северного фронта. Высадили дивизию на ст. Дно и расположили в окрестных деревнях. Здесь также все время говорилось о северном фронте.
26 августа, часов в десять ночи, получили распоряжение грузиться 27-го на станции Дно. Первым начал грузиться Ингушский конный полк, но часа в 4 дня погрузка эта, как говорили по распоряжению командующего армией, была приостановлена. Через два часа стали про¬должать погрузку по телеграфному распоряжению какого-то начальства, но какого именно, никто не знал. Скоро погрузка была закончена, но эшелоны почему-то стояли на станции, и только поздно ночью, после прибытия на станцию ген. Багратиона, эшелоны один за другим тронулись дальше в путь. Уже здесь стали носиться неопределенные слухи о конфликте между Корниловым и министром Керенским. Слухи эти расстраивали людей, наводили на разные мысли, что-то чувствовалось, но определенного ничего ни от кого добиться было нельзя, ибо никто ничего сказать не мог. Наконец, появились слухи, что большевики в Петрограде взяли всю власть в свои руки и что дивизия буд то бы идет на подавление мятежа. Затем от одного офицера узнали, что идем в район Гатчины, и от него же узнали, что Корнилов предъявил Керенскому известные всем требования.

Наконец, добрались до ст. Сусанине. Здесь слухи и разные «достоверные сведения» достигли невероятности, нервируя каждого до последней степени. К этому прибавилось скоро известие, что впереди большевиками взорван путь, что они выслали навстречу нам свои разъезды, что они же в Петрограде подожгли все заводы, что Керенский ими принужден освободить из тюрем их товарищей.
Под таким впечатлением и нагрузились всевозможными слухами. Сотни Ингушского полка с пулеметчиками пошли в разведку, причем вторая сотня, предчувствуя что-то недоброе, сначала было отказалась идти, но потом согласилась. Эту ночь (под 29 авг.) оставшиеся провели в вагонах в подавленном состоянии, терзаясь неизвестностью, т.к. вечером полковые писари раздобыли газету и воочию убедились, в чем дело; между тем ушедшие в разведку ничего не знали, а потому мы боялись могущего быть кровопролития по недоразумению.
Газета читалась в писарском вагоне, и вагон этот был набит полным-полно… Во время чтения послышались громкие голоса около вагона… Высланный писарь,… возвратившись сообщил, что в соседний с ним вагон посадили арестованных 6 матросов и одного юнкера, прибывших к нам в качестве делегации. Действительно, скоро мы услыхали из того вагона: «Разрешите хотя бы нам переговорить с вашими солдатами, мы присланы лично Керенским». Выйдя из вагона, я увидел у вагона караул из ингушей, посмотрел в щелку во внутрь вагона, но говорить что-либо было неудобно через стену и в присутствии часового, тем более что в вагоне было темно.
Чтение оканчивалось, стали обсуждать создавшееся крайне критическое положение: с одной стороны, полная неизвестность, что предпримет офицерство и ингуши, хотя о последних я узнал, что они останутся верными Временному Правительству, с другой стороны, никто не сомневался, что войска Временного Правительства, узнав об аресте делегации, несомненно примут меры к их освобождению. В конце концов решили в эту же ночь бежать, предварительно освободив арестованных хотя бы силою оружия, тем более, что русских осталось больше, чем ингушей. После принятого решения люди разошлись по вагонам, оповещая товарищей об этом. Так как все почти были без оружия, то решено было забрать заручные винтовки. Такое положение ухудшилось еще тем, что днем прапорщик Волконский разгонял со¬бравшихся в кучки солдат и с некоторых срывал с груди красные ленточки, а у одного сорвал с груди портрет Керенского. Вспомнили и о корнете Божко, который громко возмущался несколько дней тому назад против того, что командир полка полковник Котиев под звуки «Марсельезы» на одной из станций восстановил красный флаг, сорванный по недоразумению. Облегченно вздохнули, когда в 1-м часу ночи освободили арестованных матросов и один из писарей переговорил с ними, встретившись по дороге… Один из ингушей, как оказалось, тоже говорил с делегацией после их освобождения и заявил им, что ингуши во всяком случае будут стоять в стороне от политики и что их назначение только на фронте. Утром 30-го было радостнее: вернулись сотни и пулеметчики, от которых узнали, что ингуши, встретившись с Петроградскими войсками и узнав о том, что их обманным путем хотели вовлечь в междоусобную войну, с негодованием отозвались о корниловской авантюре и вернулись обратно, а затем весь полк отошел за ст. Вырица и ожидает дальнейших распоряжений Временного Правительства. То же делали и другие полки.
Итак, туземцы Кавказа еще раз доказали свою преданность России, несмотря на всевозможные ухищрения злонамеренных людей.

А. Мурынкин
Газета «Терский вестник», Владикавказ, 1917, 12 сентября.
Евгений Сатановский "открывает завесу"...

https://www.youtube.com/watch?v=mrBEkmGpbGY

Известный журналист Владимир Соловьев 13 декабря 2011 года в радиоэфире провел беседу с Президентом института Ближнего Востока Сатановским Евгением Яновичем. Без комментариев привожу вопрос Соловьева и ответ Сатановского.

Соловьев: Через несколько минут мы продолжим. Я узнаю у Евгения Яновича а славяне, кто они такие? Когда они появились? И кто же был тут до славян?

Сатановский: Давайте, помимо простой вещи, до того, как все люди, ныне живущие на земле жили на своих землях, на этих территориях кто-то жил, так получалось всегда. Безусловно, из тех людей, которые сегодня живут на территории Российской Федерации, включающей гигантское количество земель, от Тихого океана до морей Атлантического океана, от Северного Ледовитого до границы Центральной Азии, пожалуй, самые старые автохтонные вот носильники всего, что есть - это вайнахи. Не специально, в качестве комплимента Евкурову или Кадырову, а потому что, действительно, исходя из того, что археологи нам говорят, вот в этом высокогорном уголке Кавказа они осели раньше всех прочих.

Тем народам, историкам и политическим деятелям, которые умудряются заявлять, что ингуши проживают на землях, когда-то принадлежавших осетинам, казакам и кабардинцам следует усвоить, что ингуши тысячелетиями были хозяевами земель и общественного положения не только на Северном Кавказе, но и во многих дальних странах. Одним из главных доказательств этому является тот факт, что хозяевами Дарьялских ворот, имевших большое значение для мировой истории, тысячелетиями были ингуши. Для защиты этих ворот и построены ингушские башни на большом участке кавказских гор, заселенном в последующем и другими народами.


Может быть я чего-нибудь пропустил (был в командировке и времени на инет почти не было), но что-то не видел в вайнахских и шире кавказских жж, никаких реакций по поводу недавнего интервью данного в эфире "Вести FM" Е.Я. Сатановским. Прослушать можно здесь: (http://www.radiovesti.ru/articles/2011-12-13/fm/23920). Если пропустил, то актуализирую эту тему вновь.
Так вот, в беседе с ведущим Владимиром Соловьевым ("Россия заблудилась в дремучем невежестве"), состоявшейся в эфире 13 декабря, Президент Института Ближнего Востока (бывший институт изучения Израиля и Ближнего Востока) Евгений Сатановский, среди прочих, затронул также ряд важных вопросов, касающихся истории России и населяющих ее этнических сообществ. В частности, комментируя проблему "автохтонности" и времени появления тех или иных народов на нынешней территории РФ, он отметил, что самым автохтонным этносом, т.е поселившимся раньше всех на территории Кавказа, из ныне там живущих, а вкупе с этим и на нынешней территории России, являются - вайнахи (ингуши и чеченцы). Т.е их предки (если быть более точным). Сатановский добавил, что эти данные им озвучиваются не в качестве комплимента этим народам и не в угоду Евкурову с Кадыровым)), а являются лишь констатацией неоспоримого факта. Об этом свидетельствуют результаты археологических, лингвистических и иных исследований, заявил эксперт, отметив, между прочим, что есть сведения о контактах предков вайнахов на территории Малой Азии с предками римлян. Также Сатановский прокомментировал вопрос ведущего об "арийстве" славян, отметив, что на принадлежность к древним "ариям" в России могут претендовать только два народа - осетины и цыгане. Родина ариев - за Уральскими горами.

Олег Кусов: Кстати, по поводу подготовки террористов, есть такое мнение, что арабские террористы проходили подготовку в лагерях ГРУ советской армии - в свое время, когда Советский Союз дружил с арабскими странами. Как вы считаете, на самом деле это так? И остались ли связи между теми террористами, которые воспитаны советским ГРУ, и нынешними?
Евгений Сатановский: Во-первых, все-таки я танкист, а не офицер ГРУ советской армии, поэтому мне биографически тренировать террористов палестинских не довелось. Хотя среди моих коллег и друзей по институту и тех, кто со мной разделил тяготы 90-х и нынешних годов жизни, были люди, не слишком далеко отстоявшие от тех структур, о которых вы говорили.

БОГАТСТВО


Ингушский язык багат долаш: с миром, мирно.
Ингуш.яз багат: мир
Ингуш.яз багатар: 1 умиротворитель |титул миротворца|, 2 имя муж.
Ингуш.яз багатвигат "умиротворение"
Ингуш.яз багатыж: "мир, покой, спокойствие, мирные отношения.
Литовский язык bagótas "богатый"
Латышск. bagâts «богатый»
Украинский язык багатий, Старостлавянский яз богатъ "богатый"
Ингушский язык рузкъа, рицкъа "богатство"
Украинский язык рясний "богатый"
Шведский язык rik "богатый"
Английский язык rich "богатый"
Немецкий язык Reich "богатый"
Французский язык riche "богатый"
Фарерский язык rikur "богатый"
Ингушский язык хьийкъа "обильный"
Английский язык high "высокий, большой, богатый"
Татарский язык биек "высокий"/ ингуш.яз боахк "большое"/ англ яз big "большой"
Ингушский яз олда, олдар "устаревший"/ английский яз old, elder "старый"/ Итальянский язык vecchio "старый"/ ингуш.яз в1аьахий "богатый, длинный, прожитый"
Мокшанский яз сире "старый"/ ингуш.яз шира "старый"/ Урартский язык (мертвый 4000 лет) язык халдеев теш "старый"/ ингуш.яз тиша "старый, износившийся"/ Мокшанский язык морда тошто "старый"/ датский язык gammel "старый"/ ингуш.яз гоаммал "кривой"/
Ингуш.яз баднаки "букв. убегающий| - эпитет старого года, особенно последних его недель, переносно, старый год | Сербохорватский яз у южных славян бадняк "старый год"

Ингушский язык бева "приплод"
Кабардин.яз бэв "богатый"
Ингушский яз йоккха паргIато "изобилие"
Ингушский язык шортта "богато, много"
Язык Пали (язык пракритов священный язык буддистов) bahulla "изобилие"
Ингушский язык бIаьхала, дIаьхала "длинно"
вIаьхий "богатый"/ Венгерский яз vagyon "богатый"/гавайский язык waiwai "богатый"
Английский язык wealth "богатый"

Ингушский лакхера: верхний, высокий
Ингуш.яз лакхденна: повышенный
Латынь locuplex "богатый"

Ингушский язык аьлт "высота"
Латынь altum "высота"/ ингуш.яз алтам "щеколда"
Итальянский язык altezza "высота"
Немецкий язык alt "старый"

Ингушский арданг1а "высота"
Ирландский язык airde "высота"
Ингуш.яз аршмат "рослый, очень высокий"
Ингуш.яз кхийнар "взрослый"
Ингуш.яз децке "несовершеннолетний" "не взрослый"
Ингуш.яз кхийна нийсвенна "зрелый"
Ингуш.яз кхаьча "зрелый, спелый"
Ингуш.яз муоша, аьрга, бийда, кхачанза "незрелый"

Ингушский яз къаьна "старый"
Французский язык aine "старший"
Ингушский яз жаддал "немощный"
Казахский язык карт "старый"/ татар яз карт "старый"/ ингуш.яз корт "голова"
Ингушский яз кертера "главный"
Ингушский язык арх "старший"
Древнегреческий яз архи "древний"
Ингушский яз сийнор "старший"
Английский яз senior "старший"
Латынь senior "старший"/ русский сеньйор
Ингушский язык прынгиж "лучший, главный"
Ингушский яз йишха: судья
Ингуш.яз ишхан: глава предприятия |
Армянский язык ишхан "князь"
Ингуш.яз ишха арсамак : главный инженер
Ингуш.яз ишхаюкъро: начальник смены.
Татарский язык иске "старый"
Ингушский яз зейнзий "старший, наблюдающий за всеми 2 провожающий, 3 сопровождающий
Корейский язык сонсен "старший, учитель"
Ингуш.яз обубакар "старейший"
Ингуш.яз фунсуо "старший родовой брат"
китайск. фу-сюн - старший брат
Ингуш.яз хамч "ведун, старший жрец"

Ингушский яз аптиа "лучший" "хорошие условия"
Английский яз optimal "лучший"
Ингуш.яз оатваж "лучший боец"
Ингуш.яз пайданагIа дола "наилучший"
Ингуш.яз эггара дикагIа дола "наилучший"
Ингуш.яз иел-литта "избранный, лучший"
Ингуш.яз аьл-эра "лучшая собака"
Ингуш.яз прынгиж "лучший, главный, знатный"
Готский язык reikeis "знатный"
Ингуш.яз лакхтий "знатный"
Ингуш.яз зайсаг "знатный"
Ингуш.яз охкаро "знатный"

Ингуш.яз миска "бедный" "жалкий"
Иврит миска "бедность"
Ингуш.яз мискети "еда бедняка"
Индонезийский яз miskin "бедный"/ ингуш.яз мискеньг "бедняжка"/ Татарский яз мескен "бедный"/ Азербайджанский яз miskin "бедный"/
Ингуш.яз факырха "нищий"
Арабский язык faqir "бедный"
Осетинский язык фахъаера "нищий"
Ингушский яз жала "бедняк"
Русский язык жалкий
Ингуш.яз саг1адехаргь "нищий" "попрашайка
Ингуш.яз бедрат "бедняк представитель сословия простолюдинов, но чаще охло
Ингуш.яз мит1ал "грош, перен бедняк, безденежный"
Ингушский яз жабрий "бедняк, 2 |в| - имя муж.:
Украинский язык жебрак "нищий"

Ингуш.яз фетт "бедняк"
Ингуш.яз меци "голодающий, бедняк"
БОГАТЫРЬ

Этимология

Происходит от др.-тюрк. *baɣatur; ср.: дунайско-булг. βαγάτουρ, тур., чагат. batur «смелый, военачальник», шорск. paɣattyr «герой», монг. bagatur, калм. bātr̥. Сюда же венг. bátor «смелый». Отсюда др.-русск. богатырь (Ипатьевск. и др.), укр. богати́р, польск. bohater, bohatyr, стар. bohaterz (в грам.). Вторично образовано укр. багати́р, белор. багаты́р «богатей, богач» от бога́тый.

Ингуш.яз багатар "умиротворитель"
Чагатайский язык батур "военачальник, смелый"
Ингуш.яз бати "прородитель, предок" имя.муж
Русский язык батя, батька
Ингуш.яз батыг-някъан род, фамилия в ингушетии, батыговы
Ингуш.яз бативи "понтифик"
Ингуш.яз батир "мастер-строитель, имя муж.
Ингуш.яз баттале "воен.| - схождение двух армий лицом к лицу и сражение насмерть"
Ингуш.яз бата "твердеть, каменеть"
Ингуш.яз бека-бохтар: |букв. - богатырь, трубящий в рог| - странствующий рыцарь, вызывающий встречных на поединок.. в корне отличался от бирсарга
Ингуш.яз бирсде "злить"

Ингушский яз растат "старин| - военачальник"
Арабский язык рас "глава"
Ингуш.яз марза "военачальник"
Ингуш.яз рехьбер "военачальник (направляющий)
Арабский язык рехбер "военачальник"
Ингуш.яз сархан "начальник"
Арабский яз сарханг "военачальник"
Ингуш.яз таги "военачальник средней руки"
Пратюрский язык тегин "военачальник"
Ингуш.яз турпал "герой, богатырь"
Ингуш.яз белларфа "герой"
Ингуш.яз рамис "герой"
Ингуш.яз суварий "герой, князь"
Ингуш.яз алабарий "герой"
Монгольский яз батар "богатырь"
Ингуш.яз батыр "имя муж"
Бохтар-накьян "богатыревы" род в Ингушетии

Ингуш.яз аьланпа "богатырь"
Шорский язык алып "богатырь"
Пратюрский язык алпамыш "богатырь"
Ингуш.яз бабарач "богатырь" имя муж
Ингуш.яз нярт "богатырь, легионер"
Ингуш.яз поаланий "богатырь"

Ирландский язык laoch "богатырь"
Ингуш.яз лакхвар "высокий"
Ингуш.яз лохан: 1 |это только мужчина| - глава лоха |др.греч. - лохаг|, 2 нижний чин командира, 3 имямуж.
Ингуш.яз лохаг: член лоха.
Ингуш.яз лохехьара: младший (по положению)
Ингуш.яз лоххене: низменность.
Ингуш.яз лохабятигь: недоросль.
Ингуш.яз дижтилох: |воен| - лох, отряд дискоболов вдревней армии.
Ингуш.яз Iолохдалийта: опустить (вниз)

Арабский язык batal "богатырь"
Ингуш.яз батал: 1толстый, грузный, здоровый, крепкий, 2|в| - имя муж.
Ингуш.яз батал-някъан: баталовы, род, фамилия в ингушетии.
Ингуш.яз баталха: преобразование, конфигурация.
Ингуш.яз баттале: |воен.| - схождение двух армий лицом к лицу и сражение насмерть, баталия
Ингуш.яз бетталу "избивает"
Ингушский аветтаро "избивает"
Ингуш.яз атэха "разбив"
Белорусский язык волат "богатырь"
Русский язык валет
Ингуш.яз валлалца: навсегда(посмертно)
Ингуш.яз валла: сидеть (находиться)
Ингуш.яз валар: смерть/валара: смертный/ вала: перейти (к кому либо)/
Ингуш.яз авал,-ыж: 1|е|-линия, обозначающая орбиту земли, яйцевидный круг,
Ингуш.яз лоравала: защита
Ингуш.яз пхьарейтар "рыцарь"
Ингуш.яз барис "всадник"
Ингуш.яз турхьерчар "рыцарь

Profile

akievgalgei
Дагот Ур

Latest Month

June 2016
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel